Крушение

И они действительно в дни отчаянного положения, когда степь и донские переправы были запружены потоком бегущих частей, стали на задонских высотах и приняли на себя удар бронированных клиньев 4–й танковой и 6–й армий противника.
Шагнув через Дон, 1–я армия в критические августовские дни неразберихи и сумятицы выстояла, не отдав врагу ни метра земли. Удержанные ею плацдармы в районе Сиротинской, Серафимовичей и Ново—Григорьевской так и остались до конца битвы в руках советских войск…
Но позже и для самой гвардейской армии наступили трагичные дни.
29 августа эта армия, наступавшая с плацдарма северо–западнее Сиротинской, получила приказ перейти к обороне. Полевое управление 1–й гвардейской армии, передав войска в состав 21–й армии, должно было к утру 1 сентября развернуться в районе Садки в готовности к приему прибывающих в состав фронта соединений. Но работники полевого управления армии, еще не успев опомниться от бомбежек и обстрела, изнуряюще действующих на психику, вдогон получили новый приказ: в составе семи стрелковых дивизий и трех танковых корпусов 1–й гвардейской армии с утра 2 сентября нанести контрудар по прорвавшейся группировке противника к Волге и в районе Гумрака соединиться с 62–й армией… В штабе армии многие были обескуражены: без всякой подготовки и вдруг бросать в наступление войска, да еще с далеко идущей целью — соединиться с армией, которая дерется в самом Сталинграде! За одни лишь сутки нужно было собрать войска, которые находились еще в движении и ожидались к исходу 2 сентября. Танковые и стрелковые части прибывали без горючего и транспорта. Было явное опасение, что атака, намеченная на 2 сентября, сорвется из–за того, что части не успевали выйти на исходные позиции, подвезти горючее и боеприпасы.
Офицеры штаба армии сбивались с ног, нервничали. Командующий просил оттянуть время, чтобы собрать силы для удара…
С часу на час ждали приезда в войска северного крыла представителя Ставки генерала армии Жукова. В штабе фронта его поджидал Ломов.
«Ну-с, Павел Сидорович, вы готовы встретить большого начальника?» — спросил сам себя Ломов. Хрупая хромовыми сапогами, он прошелся по дощатому настилу к двери блиндажа, мысленно приложился в приветствии рукою к голове, мысленно отдал рапорт и улыбнулся: получалось толково. Тотчас поморщился: темно в блиндаже, тесно. Порешил, удобнее встретить на улице, для чего предусмотрительно вынес раскладной стул.
Наверху, ни возле щелей, ни за штабными столиками под грушами, никого из офицеров не увидел. «Куда все подевались?» — подумал он, немного злясь, но звать не захотел. Он ходил возле блиндажа, поглядывая на развилку дороги. Сновали взад–вперед машины — грузовые пропускал равнодушными глазами, а вот легковые и в их числе трофейные заставляли его невольно приосаниваться. Он уже притомился ждать, от напряжения поламывало в голове.
К командному пункту напрямую, по бездорожью вырулил зеленый «виллис». Ломов вначале и не подумал, что на такой машине, прозванной козликом, мог приехать представитель Ставки. Но каково было его удивление, когда «виллис», ковыляя, переехал через канаву и на ходу спрыгнул коренастый, полнеющий мужчина в военном комбинезоне, в ком Ломов узнал генерала армии Жукова. Ломов бросился к нему навстречу, придерживая левой рукой раскладной стульчик. Когда Ломов представился, генерал армии, сухо кивнув, не садясь на поднесенный ему стул, потребовал доложить обстановку.
— Критическое положение, — сбивчиво ответил Ломов, не сумев скрыть на лице пережитого.
— А где офицеры? — спросил генерал армии, сразу заметив скучное безлюдье в штабе.
Ломов огляделся и проговорил:
— Разъехались… Все на передовых позициях.
Он слукавил. Офицеры штаба, зная крутой характер Жукова, предусмотрительно попрятались кто куда, не смея показываться на глаза представителю Ставки.
— Докладывайте, почему именно критическая?
— Северное крыло фронта контратакует, но прогрызть фланг обороны прорвавшейся группировки неприятеля не в силах. — Ломов перевел дух и добавил: — Прорвать не в силах, и сами истекают кровью.
 
— Какую задачу имеют на ближайшее время войска? — спросил Жуков.
— Вести контратаки.
— И каковы перспективы этих контратак?
— Безвыходные, — сознался Ломов, — Войска не имеют никакого продвижения. Топчутся на месте… Правда, немцы несут очень большие потери и вводят резервы…
— Вы уверены в том, что противника можно таким образом остановить севернее Сталинграда, не дав ему занять город, — перебил Жуков.
Ломов промолчал, как–то весь съежившись.
Жуков подвигал нижней челюстью, посмотрел на жалкого и растерянного Ломова.
Темнея лицом, Ломов склонил голову.
Жуков хотел еще что–то сказать, но промолчал, взглянул на ручные часы: время близилось к двум часам пополудни. При одном упоминании о времени он ощутил, как же сильно проголодался. К тому же суматошные ночные сборы, дважды в один день совершенные перелеты без отдыха — все это навалилось сразу. «Ничего, перетерплю. Время не ждет», — внушил самому себе Жуков.
Он прыгнул в подкативший к нему «виллис» и поехал в расположение 1–й гвардейской армии.
Дорога шла открытой степью, вдоль линии фронта. Это легко было определить по доносящемуся слева шуму боя и по дымам разрывов. Чем ближе подъезжали к балке Котлубань, тем явственнее слышались громовые раскаты артиллерии. Над ними то и дело повисали ржавые клубки лопающихся бризантных снарядов. Подъехать прямо к командному пункту армии не удалось. Машину оставили в балке, сами пошли пешком. Надо было перевалить за высотку, где рядом со штабами дивизий размещался командный пункт армии. На пути им встретился небритый солдат. Он степенно подбирал с дороги какие–то кубастые, похожие на бутылки предметы и сносил их в яму.
— Что делаешь, браток? — спросил Жуков.
— Да немец накидал, будь он трижды проклят, — ожесточенно ругнулся солдат, не глядя на подошедшего, — бомбочек чертову дюжину… Вот и сношу, чтоб не пугали честной народ. — И он взял за оперение начиненный взрывной силой заряд и держал в руке, словно любуясь оранжевой покрышкой. — Вытащить из нее бы вещество — и детям на игрушки…
— Перестань забавляться, убери эту гадость, — не выдержал адъютант генерала.
Но сам Жуков подивился спокойному мужеству солдата. Подивился тому, что солдат вот так безбоязненно и небрежно берет с земли эти бомбочки и кидает в яму, как игрушки.
— Не боишься, что взорвется? — спросил Жуков.
— Бойся не бойся, а потребно убрать… Ночью–то самое передвижение, того и гляди кто подорвется. — Он посмотрел на дальние, в дымках разрывов позиции и добавил: — Нежелательно идти на бугры.
— Это почему же? — спросил Жуков, огорчаясь таким ответом солдата.
— Наглядитесь сами. Вон там!.. — махнул рукой в сторону горки, за которой гремел бой. Потом, видя, что незнакомые ему военные все равно стали взбираться на эту горку, солдат ругнулся: — Куда вас хрен несет днем–то! Немец простреливает скат. Жизни вам надоели? Идите, идите, опосля не пеняйте на меня.
— Он правильно говорит, — шепнул генералу сопровождавший офицер из штаба фронта. — Днем все видимые подступы к переднему краю простреливаются. Надо бы дождаться темноты или ползком…
Жуков не остановился, шел дальше. С начала войны он не раз бывал в подобных переплетах, и его не задевали ни осколки, ни пули. «Судьба щадит. Счастливое везение», — подумал он. Очутились на гребне песчаного взгорка, и Жуков сначала не понял, почему шевелится песок, скорее всего от ветра? Подбежавший адъютант схватил генерала за руку и насильно принудил лечь.
Опасный участок склона одолели ползком. Скоро очутились в блиндаже с перекрытием из черных железнодорожных шпал, пахнущих горелым шлаком и нефтью. И едва вошел Жуков, как офицеры тихо убрались из блиндажа. Остались лишь командующий фронтом Гордое и командующий армией Москаленко. По обыкновению генерал начал с опроса о положении дел. Доклад Гордова произвел на него благоприятное впечатление. Чувствовалось знание противника, знание своих войск и, главное, вера в их боеспособность. По мнению ком фронта и командующего армией, контрудар, назначенный на 2 сентября, наносить нереально. Вступление армий в бой по частям, без средств усиления, без тщательной разведки системы обороны противника и без нужной подготовки, вообще, ожидаемых результатов не сулило.