Крушение

Разговор между ними настраивался медленно и трудно. Алексею хотелось совсем не напоминать ей о Наталье — при чем здесь младшая сестренка, и стоит ли ранить ей сердце? — но помимо его желания Верочка сама вдруг сказала, обидчиво кривя губы:
— Как она оскорбила тебя, нас… Я бы глаза ей выцарапала!
— Что случилось, того не вернешь, — ответил Алексей. — От прошлого остался только неприятный осадок… Может, она и не во всем виновата… Все–таки три года разлуки…
— Не надо так, Алексей, — поспешно возразила она. — Какая бы ни разлука, а вышла замуж и… — Верочка не нашлась что сказать, только резко провела рукою сверху вниз, как бы жестом этим решительно налагая запрет на всякие вольности, — Дура, дура она! — чуть не вскрикнула Верочка.
Слушая и поглядывая украдчиво на нее, Алексей дивился рассудительности и строгости девушки. «Как она повзрослела», — подумал он, невольно припомнив, что в его воображении Верочка представлялась наивной и несмышленой девчонкой.
Некоторое время шли молча.
— Скажите что–нибудь, Алексей. Небось всякого навидались, — попросила она.
— Что же тебе, Верочка, рассказать? Многое было. Я иногда думаю: вот человек… ну как сказать… огнеупорный, что ли? — заговорил он, — И под пулями в атаку ходит, и в ледяную воду бросается — все бывает. Сам я однажды просил даже, чтобы убило. Да–да, убило меня…
— Ой, что вы! Зачем это беду накликали? — перебила Верочка.
На миг опешив, она остановилась и поглядела на него горестными глазами. Потом, словно опомнясь, угрюмо свела брови, игравший на ее лице румянец пропал, и щеки стали бледными, в пятнах, — угадывалось, что она не только расстроена, но и осуждает его.
— Ничего не поделаешь, Верочка, — возразил Алексей. — Бывали минуты, когда и жить не хотелось…
Верочка ничего не сказала. Опустила голову. Медленно переступала, стараясь смять попадавшие под ноги комья земли, будто они мешали ей идти.
Почуяв чго–то неладное в их разговоре, Митяй раза два громко крикнул на лошадь: «Но–но!» — потом, видя, что это не помогает, позвал Алексея, говоря, что надо бы поторапливаться, иначе и к поезду не поспеем, на что сын ответил усмешливо:
— Не торопи, отец! Война без нас не кончится!
Пройдя еще некоторое время в молчании, Верочка наконец спросила:
— Алеша, а когда пуля летит, вы падаете?
Простодушно–наивный вопрос вызвал в глазах Алексея усмешку.
— Что ты! Когда пуля летит, уже поздно падать. Просто не успеешь.
— Ой, это так страшно! У меня бы, наверно, разрыв сердца случился! — воскликнула она испуганно, не моргая.
— Ну вот, а говоришь, что не надо думать о смерти, а сама перепугалась.
И опять Верочка помрачнела. Глаза ее напряженно сузились, казалось, вот–вот она заплачет. Алексей уже не рад был, что затеял этот трудный разговор, и не знал, как бы ее утешить.
— Знаешь, Верочка, ты ведь попутчица — на базар? живо сказал он. — Садись–ка на повозку и помчимся рысцой.
— Нет, Алексей. Я… я… вот яичек тебе принесла, — заговорила она, отворачиваясь. — Слышала, мама твоя болеет. И вот… яичек сварила. — И подала ему обвислый узелок.
Алексей хотел было не брать, но тотчас подумал, что нельзя обижать девушку, и взял узелок.
Шедшая по–над речкой дорога сворачивала в сторону, на поле. Впереди на канаве росла черемуха. Весь куст был покрыт тяжелыми гроздьями белых цветов. Завидев цветы, Верочка, необычайно легко подпрыгивая, подбежала к черемухе, наломала веток. Вернулась к Алексею и пошла с ним дальше.
— Ну и как вы здесь живете? — простодушно спросил Алексей. — Наверное, и парней в селе нет.
— Нет, — ответила она.
— Плохо?
— Теперь война… — серьезно ответила Верочка.
— На войне тоже влюбляются.
— Разве? — удивилась она, посмотрев на него с настороженностью. Нехотя, словно кому в упрек, заметила: — Это только дурехи ловят момент. Вот я бы, окажись на войне, совсем себя по–другому повела.
— Как же?
Верочка силилась сообразить, как бы точнее ответить, и наконец сказала:
— Даже не понимаю… Как это можно? Кругом стреляют, пули летят, кровь и… влюбляться. Нет, не смогу, — она отмахнулась руками в стороны. — Это чтоб на войне, да еще любить? Ой, ни в жисть!
 
Алексей окинул ее быстрым взглядом. Ситцевое платье на ней было с короткими рукавами, и сквозь тонкий белый материал виднелись остренькие, манящие темными маковками груди. «Как она мила!» — смущенно отводя глаза, подумал Алексей.
Когда дорога отвалила на простор полей, Костров почувствовал, что им настала пора расстаться. Он замедлил шаг, потом остановился, повернулся к ней и на прощанье, совсем не стыдясь, откровенно заглянул в глаза — в них заронена была чистая и ранняя голубынь.
— Не скоро… теперь… увидимся, — промолвила Верочка.
— Возможно… Нет, почему же… Скоро… встретимся, — сбивчиво отвечал он и тоже волновался.
Она понимала его состояние и как могла крепилась. И вдруг заговорила для самой себя удивленно:
— Не подставляй себя под эти… страшные пули. Берегись. И отец, и я… Мы тоже… болеем… ждем… — голос ее дрогнул.
Алексей хотел попрощаться с ней просто, уже протянул было руку, но Верочка вдруг с какой–то надеянной близостью прильнула к нему…
Ветка черемухи выпала у нее из руки.
Алексей поднял с черной земли эту белую ветку, хотел передать Верочке, но она покачала головой, сказав, чтоб цветы взял с собой.
Алексей умиленно поглядывал на нее, такую близкую и печальную, на ее строго поджатые губы; казалось, разомкни она сейчас эти губы, и вырвется из груди крик…
Еще раз взглянув, Алексей будто хотел унести с собой и налитые синевой глаза, и слегка припухлые, совсем еще не целованные губы, и само лицо — унести туда, в окопы…
Нахмурясь, он зашагал по дороге. Уже когда очутился на большом удалении, оглянулся. Верочка стояла у куста черемухи и медленно махала ему рукой. В ответ он приподнял белую ветку и потом прижал ее к лицу, ощутив тревожный и волнующий запах первоцвета.
  
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
 
Возвращалась домой и Наталья.
Дивизию, в которой она служила врачом, сняли с позиций из–под Вязьмы, спешно погрузили в эшелоны, и теперь почти без остановок поезд мчался куда–то на юг, к месту новых сражений. До станции Грязи Наталья ехала с эшелоном. Дальше пути расходились; в Грязях ей надо было сойти, чтобы на попутной ехать домой в Ивановку.
Ехала. Наталья в смутном и тягостном беспокойстве, не зная, что ждет ее в селе. Пока до Грязей было далеко, Наталью мало заботили и дорожные хлопоты, и мысли о том, как ее встретят дома. Волновало другое: скоро наступит пора прощаться… Как бы ей хотелось не выходить из эшелона, ехать дальше, чтобы и там, в новых боях, облегчать страдания людей, ставших для нее родными. «Лучше бы сразу, как попала на фронт, попроситься на передовую. Не путаться бы с ним…» — подумала Наталья о Завьялове и, стараясь забыться, отвлеченно все смотрела и смотрела на пятящиеся назад поля с выбившейся в трубку рожью, на низкорослый кустарник, тянущийся вдоль полотна.
В этом же эшелоне ехал и Завьялов, но она не хотела с ним видеться. И пусть бы он совсем не попадался на глаза, когда она будет сходить.
От нелегких дум ее отвлек вошедший на остановке Тубольцев.
— Кипяточку принес, свет-Наталья. Заварочки у поваров разжился. Да ты чего такая постная? Захворала? — спохватился он, увидев ее хмурое, бледное лицо.
— Муторно на душе, — нехотя ответила она.
Тубольцев знал, что Наталья в положении, и старался угодить ей чем мог: приносил с кухни горячую еду, бегал за кипятком на стоянках, разогревал мясные консервы. И сейчас, поставив котелок на нары, он достал из вещевого мешка большущий кусок сахара, расколол его на несколько долек, разливать чай помедлил, чтобы покрепче заварился, потом налил в алюминиевую кружку, подал Наталье.
— А себе?
— Дозволь водочкой побаловаться, — улыбнулся Тубольцев и откупорил флягу, плеснул в свою кружку. — А ты бы не хотела малость на прощанье?