Тоска по окраинам

Я собрался с духом и попробовал еще раз – ну, была не была. И еще раз. И еще разочек, посильнее. И длинное нажатие.
Ладно, я звонил ей добрых пятнадцать минут.
Наконец, из глубины квартиры послышалось:
– Да сейчас! Сейчас, сейчас же!
Быстрые тяжелые шаги, дверь – сначала деревянную, потом покрашенную в голубой железную, которая огораживала этаж, – открыла Ася. Голова у нее была обмотана полотенцем, из-под серого халата торчали голые ноги.
– Ты? – удивленно спросила она.
– Я! – довольный своей осадой, ответил я.
Ася зачем-то заглянула мне за спину, окинула взглядом лестницу.
– Ты один? А впрочем, давай, проходи.
Мы очутились в маленьком темном коридоре; пахло гречневым супом и кошатиной. Ася закрыла за мной дверь, выставила пару мужских огромных шлепанцев.
– Вот. Разувайся, проходи на кухню… Я тут, с вашего позволения, немножко моюсь, – смущенно добавила она, скрываясь за коричневой дверью ванной, вход в которую был здесь же, в прихожей.
Квартирка оказалась маленькой, но уютной: проходная комната с разложенным диваном, телевизором и низким журнальным столиком, повсюду расставлены разноперые рамки с фотографиями. Вот Ася грызет ухо плюшевого зайца, вот она с папой, вот с элегантной строгой мамой в костюме джерси. Я прошмыгнул в тесную кухню и осмотрел сверху донизу утыканный магнитами холодильник «Полюс»: какие-то мыши, Сочи, почему-то ночные огни Саратова, джигит пьет вино из кубка, резиновая виноградная ветка.
Ася долго не появлялась – выйдя из ванной, она зачем-то заперлась в дальней комнате (я даже слышал скрип щеколды), шумно раскрывала шкафы, включала свои говнарские песни. Наконец, она предстала передо мной, в другом, розовом атласном халате с бабочками. Мокрые волосы она распустила по плечам, не расчесываясь, и зачем-то напялила черные капроновые колготки.
– Чаю? – предложила она.
Я заметил, что лицо у нее накрашено каким-то оранжевым кремом.
– Давай, – согласился я. – Вот еще, – я подвинул к ней шоколадки.
Ася почему-то покачала головой. Всё было ровно, нормально: мы говорили о студии, Ася жаловалась на школу и какие-то дурные зачеты. Я уже достал ее, наверное, своими причитаниями про Ивана Денисовича и «Тихий Дон», поэтому начал балагурить – ну, и от смущения, конечно. Чужой дом, чужой устав, чужая девушка в розовом скользком халате на поясе, почти «Бриллиантовая рука» – ассоциация, о которой я не преминул ей сообщить. Ася фыркнула и пожала плечами:
– Но ты ведь и вправду сам пришел. Погоди, кстати, мне надо позвонить.
Она опять оставила меня одного. Я допил остывающий чай из прозрачной кружки, дорассматривал магнитики и решил пойти за ней. С Асей мы столкнулись на пороге дальней комнаты, она отступила и сделала приглашающий жест:
– Только у меня там бардак страшный, ничего?
Бардак и вправду был жуткий. Над компьютерным столом у нее висели три рамки: конечно же, с Андреем Мироновым, который смотрел через плечо в костюме Фигаро, с лидером армянских рокеров бородатым Сержем Танкяном и еще одна – пустая, без стекла, нарочно криво повешенная.
– Я хотела налепить сюда надпись, – пояснила Ася. – «Свято место пусто бывает». Но потом передумала.
Она плюхнулась на диван и предложила смотреть кино. «Давай я покажу тебе “Фарятьева”?» Я понуро согласился – в сущности, мне было всё равно, что смотреть, дело было вовсе не в этом. Ася заварила еще чаю, принесла нам две кружки и какие-то бутерброды. Я напомнил про свои шоколадки – усмехнувшись, она принесла и их. Сама она полулегла на диван, я сел в кресло напротив монитора, и в такой мизансцене мы провели полтора часа.
– Хороший фильм, – наконец сказал я, зажимая паузу пробелом, когда по экрану поехали титры. – Жизненный.
Ася не уловила иронии и ничего не ответила, продолжая валяться в той же позе. Я подошел к ней и сел на краешек дивана. Стало неловко и боязно. Ася согнула ноги, давая мне больше места, и заложила правую руку под голову – я уловил в ней какой-то призыв, любование собой. В комнате становилось всё темнее, солнце почти село.
  
Я тронул ее предплечье, скользнул рукой вверх, по гладкой ткани халата. Ася склонила голову набок и посмотрела на меня… дразняще, вот как она посмотрела. Я погладил острое плечико опущенной руки, провел пальцем по подбородку. И потом, разумеется, я наклонился и поцеловал ее в губы – сначала сухо, потом, почти насильно приоткрывая ей рот своими губами, взасос, заталкивая внутрь свой мокрый разбухший язык.
И она не сопротивлялась, она отвечала, и даже положила ладони мне на лицо, вполне нежно. И когда я придвинулся, и когда я спустился к шее, к ее гладкой шее, пахнущей земляничным гелем для душа, и когда я терзал ее шею губами, – она не сопротивлялась. Она тяжело дышала, она охала и постанывала – да, постанывала!
И когда я раздвинул ее ноги в черном капроне, раздавил их своим джинсовым коленом, – она не сопротивлялась тоже. Она обхватила мое колено бедрами и стала тереться, как сучка, и охать, и постанывать еще громче. И она подняла свою ногу вверх, специально подняла, ощупывая – да, встал, конечно, встал, – и опустила, привлекая меня к ключицам, к ложбинке груди, ниже…
И, конечно, я натолкнулся на ее халат – гребаный атласный халат, связанный тройным морским узлом в районе пупка. И, конечно, я взялся за пояс и даже потянул его, распахивая, – потому что это было бы так логично, так естественно, потому что даже через халат я чувствовал ее горячее упругое тело, ее юное тяжелое дыхание, ее вздымающуюся мягкую грудь с пухлыми сосками…
А потом она ударила меня по руке раскрытой ладонью – как таракана, брезгливо шлепнула.
– Нет, – сказала она, отпихивая меня коленом – тем коленом, которым всего минуту назад изучала содержимое моих штанов. – Нет.
Я тяжело дышал, меня качало мутной волной желания, и я спросил – со смешным придыханием, которое мне потом дорого обойдется:
– Почему? Почему нет?
Ася рассмеялась, как-то очень злобно, поднимаясь с дивана и давая понять, что сеанс окончен. Окончен, и возражения тут не принимаются, как и мои канючащие «пожалуйста», извинения и, как она выразилась, «прочее тупое нытье».
– Твою мать! – вдруг взвизгнула она. – Это тут откуда?
Я повернул голову: покрывало с бежевыми клеточками, выглянувшая из-под него розовая обивка и нарядная наволочка, – всё, всё, всё было заляпано жирной коричневой массой. Двумя пальцами Ася подняла покрывало – в щели между спинкой и матрасом валялась обертка из-под клубничного «Alpen Gold».
Ася осмотрела себя в зеркальной дверце шкафа и выругалась: весь зад ее розового халата был перепачкан шоколадом. Та же участь постигла мои джинсы – я с ужасом думал о том, как пойду в них четыре остановки до дома, а главное – что скажет мне мать. Запершись в крохотной ванной, я стыдливо замывал пятна хозяйственным мылом, а потом сушил маленьким дорожным феном, который от щедрот кинула мне раздраженная Ася.
– Давай, – сказала она, – мне убраться нужно. Родители приедут – устроят скандал.
Я досушивал брюки прямо на себе, болтая феном на уровне пояса.
– Так они же нескоро приедут? Через неделю, что-то такое, да?
Ася замялась, оглядывая меня почему-то с презрением. «Запомнил, да?» – читалось в ее взгляде. Запомнил, запомнил.
– Изменились планы. Давай, а то и тебе достанется.
Уже натягивая кеды, я вдруг увидел в прихожей знакомую книжку пьесок, про «лабораторию юного артиста».
– А это у тебя откуда?
– Лумпянский дал почитать, – пожала плечами Ася.
– У тебя тут был Лумпянский? – удивленно переспросил я. Мне казалось, что я служил главным и единственным посредником их общения.
– На зимних каникулах еще забегал, с Катей. А ты думаешь, что один такой благородный? Всё, давай, сейчас присохнет дерьмо это. Я напишу завтра, ОК?
Я вышел на лестницу. На площадке горела тусклая лампочка. Стараясь не думать ни о чем, кроме своих брюк, я спустился на первый этаж и вышел во двор. К подъезду неспешно подходил всё тот же интеллигент в круглых очках, держа своего шпица под мышкой.