Тоска по окраинам
– Держи, Миша, – мне досталась серафимка с темными косичками и невесомыми крылышками из розовых бусин на проволоке. – На счастье.
В половину восьмого ввалилась Ася – позже всех, когда уже пришли и белобрысая Вичка, и Катос, и даже губастая Янина, всех угощавшая пачкой нового табака. «Пробивает!» – рекомендовала она. Я вежливо отказался, протискиваясь в прихожую.
– Привет! – улыбнулась Ася. – У меня есть подарки!
В одной руке она держала бутылку какой-то мутной бодяги, в другой – набитое пахучими травами чучело домового.
– Откуда ты его взяла? – поморщился я. – А вообще, похож на Максика…
Но тут из-за спины вырос Лумпянский.
– Ого, мадам! Добрый вечер, добрый вечер! – он протиснулся к Асе.
– Извини, Лумпянский, – виновато улыбнулась Ася, протягивая ему домового, – ничего лучше не придумала.
– Нормалек! Проходи, разувайся… Тапки, правда, все кончились, но могу эксклюзивно тебе выдать свои чистые носки.
– Выдавай! А пожрать чего-нибудь осталось?
Ася исчезла в глубине комнаты, и я поплелся за ней, как на поводке, – взъерошенная сияющая Ася была в тот вечер выше любых усилий моей сломленной воли.
Накануне я писал ей: «Ну что, придешь к Максику?» «Приду, – отвечала Ася. – Уже купила специальные кожаные брюки. Такие, в обтяжку, тебе понравятся». И вот – кожаные брюки появились на сцене, действительно плотно обтягивая ее крепкую задницу и тугие бёдра, поблескивая в полумраке кухни. Сверху она напялила какую-то голубую теплую кофту с серебристой звездой, кофта постоянно задиралась, обнажая пупок. Словом, мне действительно всё понравилось.
В девять часов, как по команде, вся компания набилась в кухню; Кароли внесла белый кремовый торт со свечами. Лумпянский, похожий на огромного Карлсона, с довольной улыбкой задул их. Грянуло «ура», Катос заорала, смешно коверкая: «Пюсть всегьда бьюдет Люмпьянский!» «Спасибо, друзья», – серьезно отвечал Максик.
Сели играть в фанты, Глеб жестом фокусника собрал наши носки, резинки для волос и браслетики в картонный, раскрашенный черной гуашью цилиндр. Я огляделся – Ася куда-то пропала. «Сейчас приду», – сказал я Глебу, забирая из шляпы свои часы. Он понимающе кивнул.
Я нашел ее сразу: Ася стояла у окна в комнате Лумпянского, подсвеченная синим светом дискотечной гирлянды. Я неслышно подкрался к ней. Она вздрогнула и обернулась.
– А-а-а, – разочарованно протянула она. – Это ты.
– А кого ты ждала? – переспросил я, садясь на подоконник. Подоконники в квартире Лумпянского были знатные: на каждом можно спать чуть ли не вдвоем, без малейшего дискомфорта. Собственно, после самых отчаянных пьянок мы ровно так и поступали. Однажды Серафима проснулась вместе с безумной Лизой, в одном лифчике и вся в отметинах губной помады; Лиза, впрочем, нападение отрицала.
Ася ничего не ответила, передернув плечами. Она сосредоточенно рассматривала даже не парадные крыши правого берега и не мокрые капли, которые ползли, обгоняя друг друга, по стеклу, – кажется, она изучала мельчайшую пыль, осевшую на раме за долгие месяцы без уборки.
– Почему ты грустишь? – я потянул Асю за рукав, усаживая на подоконник. – Что-то случилось?
– Ничего не случилось, – помотала головой Ася. – Просто… просто не люблю фанты, вот и всё.
«Загрустила, потому что я терся вокруг Юли и Широквашина, – виновато и радостно подумал я. Они действительно сами ко мне пристали, хотели срочно обсудить кусок из Чехова – к лету Вадик решился-таки поставить несколько рассказов, мне досталась роль учителя словесности, соблазнявшего бедную Юлю. – Ничего, сейчас мы это исправим».
Я придвинулся ближе и включил свой обычный тон балагура, выложил на стол прошлогодние байки, истории того времени, когда все мы только-только пришли в студию.
– Лумпянский, – говорил я, – ты думаешь, Лумпянский такой уж весельчак! Хо-хо, видела бы ты его год назад! Депрессивнее человека во всём мире не было. А Олечка? До знакомства с Глебом она была как закрытая книга, не подходи! Их свел Широквашин, хотя ему и самому Оля нравилась… А Кароли? Ты боишься Кароли?
– Что это у тебя? – вдруг спросила Ася, указывая на мой пиджак.
Я опустил голову – из кармана торчала серафимка.
– Это… это серафимка, их делает наша Сима. Всё время делает, невесть зачем, и всё время нам дарит. Она же у нас рукодельница. – Я достал куклу из кармана, разглаживая нитяные волосики и распрямляя крылья, которые помялись на проволоке.
– А мне не подарила, – вздохнула Ася. – Я вообще здесь немножко чужая.
Я замялся, разглядывая ее лицо: сегодня – какие-то голубые блестки, ресницы длиннее обычного, обиженно надутая губка. На лоб упала крашеная белая прядь, я почти потянулся, чтобы завести ее за ухо, как в романтическом фильме, – но Ася раздраженно и резко убрала ее сама, опять потупив взор.
– На́, – сказал я, протягивая куколку. – Дарю тебе.
– Правда? – Ася вскинула глаза. – Вот спасибо. Прилеплю на холодильник. – Она перевернула серафимку и погладила пальцем розовые пайетки, облеплявшие затылок. Не то кукла, не то муха-цокотуха.
– Не за что, – прокряхтел я, по-стариковски оттопыривая нижнюю губу. – В мои года, девчоночка, мне игрушки ни к чаму.
– У тебя не получается, – нетерпеливо мотнула головой Ася. – Надо как будто закладывать верхнюю губу внутрь рта и шамкать, понимаешь? Вот так, – она смешно скривила рот и придвинулась ближе, – милай мой!
Теперь мы сидели щека к щеке, разглядывая город внизу.
– Красота-то какая, – продолжал паясничать я. – Ляпота!
– Ляпота! – подтвердила она. Ее оттопыренная губа прошлась по краешку моего рта.
– Ты щиплешься, – капризно сказала Ася, подхватывая мою губу уголком своих.
– А может, ты? – подначил я. Свело дыхание, я ответил ей осторожным щипком.
– Нет, ты! – В ход пошли ее зубки, она легко-легко прикусила мой рот целиком.
Я, быть может, и дурак – но у меня хватило ума не отвечать словами. Я развернул ее и поцеловал – долго, глубоко, робко, выхлестывая накопленную за полгода нежность, согревая равнодушную холодность грустной девочки своей дурацкой рыжей добротой.
* * *Я вызвался проводить Асю до дома – пешком здесь было всего три остановки. «Спасибо, друзья, спасибо, дорогие, что пришли», – многозначительно бросил Лумпянский на прощание.
– Он обиделся, что мы бросили общий стол, да? – спросила Ася, когда мы вышли из подъезда.
– Не знаю, – я пожал плечами.
Какая разница? До Лумпянского ли сейчас? Но Ася задумчиво смолкла.
Мы шли под апрельскими звездами, которые отражались в грязных лужах – тут и там. Мне хотелось подскакивать и перепрыгивать каждую из них, увлекая за собой Асю, и, может, даже поднять ее на руки. Так я и сделал, когда мы оказались перед огромной, почти котлованом, полным черной воды, на улице Минской.
– Ты что, дурак? – Ася болтала ногами и отпихивалась. – Поставь меня сейчас же.
Зазноба и правда оказалась тяжелой – пронеся ее буквально три шага, я почувствовал, что мои ноги, «ноги-спичечки», сейчас надломятся. Я поставил Асю на землю, она поправила вязаные наушники и противно захихикала. Но поцеловать себя дала. И еще раз. И еще. У самого дома я поцеловал ее в последний раз, со всем оставшимся пылом – держа лицо обеими руками и обцеловывая щёки, лоб, сморщенный носик…
– Ну хватит, – сказала Ася, отстраняясь. – Чао-какао, – и исчезла в темной глубине подъезда.
Счастье! Счастье! Счастье!
…Длилось, впрочем, недолго.
Я не собирался никому трепаться о том, что произошло, – всё получилось как-то само собой. Побродив еще по улицам, попрыгав через лужи и окончательно забрызгав свои белые джинсы, я вернулся к Лумпянскому. Компания почти разошлась, оставались Чигирев, Юля, Широквашин и белобрысая Вичка с длинной Наташей.
Я, повторюсь, не хотел ничего говорить – но, видимо, как-то особенно светился, налился гордостью завоевателя. «Что Ася?» – участливо спросила Юля. В группе старших давным-давно догадались о моей маленькой страстишке.