Тайна для библиотекаря (СИ)
— Дело в том, ротмистр, в том, что некому это дело поручить. Тут нужен надёжный человек, который был бы в курсе событий, а такого у меня попросту нет. Посвящать же новых людей я пока не хочу, опасаюсь, как бы сведения не утекли раньше времени. Бог знает, что предпримет Государь, если они дойдут до него раньше времени! Он и так весь в военных заботах, и следует сначала хорошенько во всём разобраться…
А Аракчеев-то ох, как не прост, подумал Вревский. Конечно, на таком посту простаку делать нечего… Да, все только и знают, что твердят о его бескорыстии и верности Александру, и недаром на пожалованном ему вместе с графским титулом гербе красуется девиз «Без лести предан». А всё же — не приходится сомневаться, что он строит на произошедшем какие-то свои расчёты. А значит — надо побеспокоиться о том, чтобы и ему, барону Вревскому, нашлось в этих расчётах достойное место.
_ а что с моей…хм… спутницей и тем, другим господином? — осторожно осведомился он.
— Об этом не беспокойтесь. Я позабочусь, чтобы их устроили в каком-нибудь тихом месте, подальше от посторонних взглядов. О нет, никаких крепостей и казематов, разумеется… — добавил он, поймав встревоженный взгляд собеседника. — Небольшой уютный домик где-нибудь на окраине с надёжной охраной, куда я смог бы иногда заезжать и беседовать с ними на разные темы. А когда привезёте книги — помогут их разбирать.
— А как же прочие гости из грядущего? Те, что остались, с партизанами?
Аракчеев ответил не сразу.
— К вашему возвращению я решу, как с ними поступить. Пока же, согласитесь, добраться до них нее так-то просто — Вязьма и все окрестные поселения, включая эти их Будищи, теперь под французом. Они ведь, если я память мне не изменяет, подчинены капитану Сеславину?
— Так точно, состоят в его партизанском отряде отдельной летучей командой.
— Вот и хорошо, надо ему написать, пусть пока как-нибудь незаметно за ними приглядит. А там решим, как с ними быть.
Он позвонил в колокольчик. На пороге возник адъютант — тот же самый, отметил барон. Похоже, Аракчеев действительно старается по возможности сократить круг посвящённых.
— Бумаги вам приготовят, дорожные и проездные суммы получите в моей канцелярии. — сказал граф. — Людей для вас отберём доверенных, самых надёжных. По документам отправитесь в Калужскую губернию с инспекцией по рекрутским делам.
Он сделал паузу.
— Я очень на вас надеюсь, ротмистр. Может статься, что сейчас важнее этого дела для России сейчас нет.
* * *Из Петербурга Вревский выехал только через два дня. Подорожная на него и данную ему в сопровождение воинскую команду из фельдфебеля и пяти нижних чинов корпуса Внутренней стражи и была оформлена и выдана ему на руки в тот же день, а вот получение «проездных и подорожных сумм» потребовало некоторого времени, поскольку российская военная бюрократия есть явление незыблемое, и разным перипетиям, вроде Отечественной Войны (объявленной, как известно, Государем Императором против вторжения Бонапарта) не подвержена.
Ехали быстро — казённые бумаги и казённая надобность позволяли Вревскому не церемониться, отбирая на почтовых станциях лошадей у не столь важных претендентов и уступая, когда речь шла об особе в генеральском чине. Рекрутские наборы шли по всем великорусским губерниям, и дело это считалось наиважнейшим. Тем более, что военная гроза всё ближе придвигалась к Калужской губернии, где находилось имение Ростовцевых, и объяснять необходимость пополнения действующей армии никому не требовалось.
У самого барона голова была забита совсем другим. Ему впервые предстояло оказаться в столь уязвимой с нравственной точки зрения позиции. Аракчееву, конечно, хорошо рассуждать о делах государственных и сопровождающей их строжайшей секретности — но смотреть в глаза родителям Ростовцева. В самом деле: его радушно приняли, а он, мало того, что сбежал (сам ротмистр предпочитал обтекаемое «ушёл по-английски») и прихватил с собой графинину компаньонку, так ещё и выдал тайну их сына самому Аракчееву. Чем, несомненно, доставил старому графу и его супруге массу неприятных хлопот в виде появления в имении воинской команды с грозным приказом об изъятии присланных поручиком книг. Да ведь и книги эти он, ротмистр Вревский взял без спроса — попросту говоря, стянул! — бессовестно злоупотребив доверием хозяев дома.
О том, какие неприятности грозят самому Ростовцеву, а заодно и корнету Веденякину, с которым ротмистр не одно горячее дело прошёл и много раз ел кашу из одного котла, Вревский предпочитал не вспоминать. Слишком стыдно.
А что поделать? К тому же, теперь уж слишком поздно что-то переиначивать: Аракчеев ведь не шутил, когда говорил о самом важном для России деле. И если исполнить его так, чтобы всесильный вельможа остался доволен, то о дальнейшей карьере можно будет не беспокоиться.
Барон ещё не знал, что на столе у Аракчеева уже лежит проект реорганизации одного из драгунских полков в отдельный полк жандармов — с возложением на вновь созданную часть военно-полицейской службы при армии.[1]. И, скорее всего, не обрадовался бы, узнав, что граф, с большим вниманием подходящий к подбору кадров, рассматривает вопрос о его переводе в новосозданную часть с назначением командиром эскадрона.
Если, конечно, будущий жандарм справится с возложенным на него поручением.
[1] В реальной истории это Жандармский полк был организован в 1815-м году на основе Борисоглебского драгунского полка.
VIII
На то, чтобы попасть в «чёрное» книгохранилище понадобились два часа времени, сожжённая целая свеча, погнутый лом и сломанная пополам рукоять кирки. Крепко строили при Великом князе Иване Третьем, ничего не скажешь…
Когда мы с превеликим трудом, наконец, распахнули железную дверь, скрежет петель отозвался каким-то подозрительным лязгом в глубине стены, за косяком. Я замер, сделал знак остальным, чтобы они последовали моему примеру.
Лязг повторился — сперва за притолокой, потом, уже гораздо тише — где-то в потолке.
«… фокусы в стиле Индианы Джонса? Сейчас кирпичная кладка стен вспучится, рассыплется, и из огромной прорехи хлынет… что? Вода? Песок? Сплошная река отвратных белых тараканов, каждый размером с ладонь?
Мы стояли и прислушивались, наверное минуты две — и всё это время я кажется, не дышал.
— Померещилось… — прошептал Ростовцев. Он тоже был багрово-красный и переводил дух. Или в стенах пустоты, вот звук и отозвался эхом…
Я помедлил, подавил желание перекреститься — и переступил порог.
Узкая комната — сущий склеп! — была заставлена по стенам тяжкими коваными сундуками с огромными, каждый размером с суповую тарелку, висячими замками. В петлях висели свинцовые пломбы. Я рассмотрел одну — никаких орлёных оттисков, пентаграммы и кабалистические значки. А в дальнем углу, затянутом целиком густой серой паутиной…
…в дальнем углу у низкого стола сидел человек — вернее, то, что от него осталось за три с половиной века. Высохшая в сухом воздухе подземелья мумия — изборождённое глубокими морщинами тёмно-коричневое пергаментное лицо, высохшие в узлах суставов пальцы, между которыми застыло длинное гусиное перо с серебряным наконечником. На столешнице — клочок пергамента, покрытый неровными строками. Я наклонился, подсветил фонарём. Латынь.
— Последний хранитель библиотеки. — прошептал Ростовцев. — Любопытно, кто бы это мог быть?
— Пардон, мсье Никита…
Д'Эрваль деликатно потеснил меня и склонился к пергаменту, обмахнув с него пыль и паутину. Перо при этом выпало из мумифицированных пальцев и со звоном покатилось по каменными плитам. Ростовцев вздрогнул и мелко перекрестился.
— Если верить подписи, это Иоганн Веттерман. — сообщил малое время спустя гасконец. — Сам пергамент — предсмертное послание. Он тут пишет, что его замуровали в склепе без воды и еды, оставив одну-единственную свечу.