Дикари (ЛП)

Я тяжело вздыхаю и сажусь, опираясь на свои грязные руки, пока осматриваю камеру в поисках испуганного лица Арианы.
— Тренируюсь, — бросаю я ей в ответ. — А на что это похоже?
Она закатывает глаза, так же явно разочарованная разговором со мной, как и я ею.
— Я знаю, что такое гребаная тренировка, идиотка. Я имела в виду, зачем. Какой в этом смысл? Мы здесь сдохнем. Твои драгоценные парни-игрушки не придут нас спасать, и ты вряд ли ожидаешь, что Джованни будет продолжать платить этим мудакам, чтобы они нас здесь держали. Они уйдут в любой момент и оставят нас умирать с голоду.
Я смеюсь, позволяя злой ухмылке расползтись по моему лицу.
— Это мило, что ты думаешь, что парни спасут и тебя тоже.
Ее взгляд становится жестче, и я вздыхаю, желая, чтобы этот разговор закончился как можно скорее.
— Я хочу быть готовой. Когда придут ребята, они придут с оружием наперевес, и если мне нужно будет внести свой вклад, то я хочу быть готовой к этому.
Ариана приподнимает бровь и смотрит на меня как наивный маленький ребенок, который думает, что весь мир будет преподнесен ей на блюдечке с голубой каемочкой.
— А если они не придут?
Я пожимаю плечами, зная, что это не так. Они придут, чем бы им ни пришлось рисковать. Я абсолютно верю в них, несмотря на наше непростое и сомнительное прошлое.
— Они так не сделают.
Она закатывает глаза и что-то бормочет себе под нос.
— Черт возьми. Ты всегда срешь радугами и единорогами? Ты же знаешь, что жизнь не всегда складывается так, как ты думаешь, верно? В этой жизни никогда ничего нельзя гарантировать, и чем быстрее ты это поймешь, тем лучше. В противном случае ты ведешь себя к разочарованию.
— Твою мать, — ворчу я, ложась обратно, чтобы начать еще один раунд скручиваний, моя решимость не знает границ. — Ты всегда была озлобленной гадиной или это просто пришло с возрастом?
— Клянусь Богом, Шейн. Если я когда-нибудь выберусь отсюда, я тебя задушу.
— Не задушишь, — бормочу я, чувствуя жжение глубоко в животе. — Ты никогда отсюда не выберешься, и я лично позабочусь об этом. Когда парни придут за мной, а они придут, мы с радостью уйдем без тебя. Ты заслуживаешь гораздо худшего, чем это, после твоей дерьмовой выходки с Лукасом Миллером.
Ариана прислоняется спиной к стене и тянется к пальцам ног, ей явно тесно в своей маленькой камере, как и мне, только она не делит свою с трупом, хотя, думаю, это моя вина.
— Трахни меня, — выдыхает она. — Ты такая гребаная соплячка. Я не знаю, что эти парни нашли в тебе. Ты ребенок с проблемами на плечах. А я чертова женщина.
— Поправка, — говорю я через глубокие вдохи, замирая в верхней точке скручивания, чтобы встретиться с ее жестким взглядом. — Ты отчаянная шлюха. Это большая разница.
Она игнорирует мой комментарий и задерживает мой взгляд еще на минуту.
— Не могла бы ты просто… остановиться. На тебе такие огромные розовые очки, что ты просто не можешь видеть сквозь брехню парней. Знаешь, они не непобедимы. Они всего лишь мужчины, и в один прекрасный день кто-нибудь возьмет над ними верх. Кроме того, если они собираются прийти за тобой, то где, черт возьми, они? Прошло два дня. Они, наверное, думают, что ты мертва, — говорит она, переводя взгляд на мертвое тело рядом со мной, — точно так же, как они думали, что она была мертва.
Дрожь пробегает по моей спине. Вполне возможно, они думают, что я мертва. Что все это просто у меня в голове, и они не заботятся обо мне так сильно, как я надеюсь. Что у них нет абсолютно никакого намерения приходить за мной, или что я была просто еще одной из многих девушек в их списке, которые приходили и уходили, чьи имена они не могут вспомнить, но в тот момент, когда я начну верить в это, я откажусь от любого будущего, которое у меня есть с ними. Они придут за мной. Я знаю, что придут.
Я качаю головой, слова кажутся чужими на моем языке.
— Если что-то случится, и они не придут, тогда… Черт, я не знаю. Я выберусь отсюда сама. Я найду способ, но если это время придет, я буду готова, и когда я освобожусь из этой гребаной маленькой камеры, просто знай, что я ни за что на свете не возьму тебя с собой.
 
Ариана закатывает глаза.
— Вау, какой шок, но не переживай из-за этого. Я лучше умру в этой камере, чем буду обязана тебе жизнью.
— Хорошо, я рада, что мы согласны в этом. Кроме того, я не из тех, кто таскает с собой мертвый груз.
Она приподнимает бровь.
— Прошу прощения?
Неподобающая леди усмешка срывается с моих губ.
— Ты меня слышала. Там гребаная пустыня. Ты не пройдешь и сотни футов, как рухнешь грязной кучей и будешь плакать из-за этого. Ты вернешься сюда и сдашься в плен. У тебя нет того, что нужно, чтобы довести дело до конца, и, вероятно, именно поэтому Роман никогда не боролся за тебя. Ты слаба, а такому мужчине, как он, нужна настоящая женщина рядом с ним, а не та, которая сломается и будет ныть под давлением обстоятельств.
Чувствуя себя слишком гордой за свою насмешку, я опускаюсь обратно и продолжаю тренировку, не думая ни о чем, кроме списка дел, которые мне нужно выполнить.
Убираться отсюда.
Перерезать Джованни горло.
Спасти ребенка Романа.
Я повторяю свой список снова и снова, как будто мое повторение может каким-то образом заставить все это произойти, и с каждым моим подъемом я ловлю на себе любопытный взгляд Арианы, все еще устремленный на меня.
— Что? — Я огрызаюсь, мне нужно немного отдохнуть, и мне не нравится, как она на меня смотрит. — Я больше не какая-то напуганная маленькая сучка, так что я могу гарантировать, что не собираюсь ползти по засохшей крови Фелисити, чтобы трахнуть тебя через решетку. Кроме того, ты действительно не в моем вкусе.
Она издает разочарованный стон, и я могу только представить, что другие женщины, запертые поглубже в камерах, должны думать о наших испорченных маленьких отношениях.
— Тебе действительно нужно преодолеть себя. Я лизала твою киску не только для того, чтобы попробовать тебя на вкус. Я сделала это, чтобы доказать мальчикам, как легко я могу забрать их игрушку.
— Независимо от того, каковы твои доводы, ты заслуживаешь пули в голову за это. Ты когда-нибудь слышала о такой безумной концепции, называемой согласием?
Брови Арианы низко опускаются.
— Я не насильник.
— А разве нет?
Ариана усмехается.
— И подумать только, я собиралась сказать тебе, что наконец-то понимаю, почему мальчики так без ума от тебя.
Я прищуриваюсь, но она уже поймала меня на крючок.
— Что, черт возьми, это должно означать?
Она глубоко вздыхает и устраивается поудобнее на полу своей камеры, прозрачный слой пота, покрывающий ее кожу, блестит в резком свете флуоресцентных ламп. Ее взгляд опускается на Фелисити, не желая встречаться с моим тяжелым взглядом.
— То, что ты сделала для нее, — начинает она. — Я чертовски уверена, что не стала бы рисковать своей жизнью ради этого. Ты выбралась из этой гребаной камеры. Ты могла сбежать, но ты решила остаться и помочь ей. Ты сильнее, чем я думала. Ты удивила меня, и удивила снова, когда отказалась отпустить того ребенка. Ты бы пожертвовала собственной жизнью, если бы это значило спасти его.
Я прищуриваюсь, глядя на нее, мне не нравится внезапная перемена в ее тоне. Невозможно понять, честны ли слова, срывающиеся с ее губ, или нет, но в любом случае, она пытается разжалобить меня, пытается завоевать мое расположение в надежде, что, может быть, я сжалюсь над ней и спасу ее задницу, когда в конце концов выберусь отсюда.
— Любая женщина, которая сбежала бы вместо того, чтобы помочь другой, как это сделала я, в моих глазах вообще не женщина, — говорю я ей, не в силах удержаться, чтобы не бросить взгляд в сторону женщины, которую я не смогла спасти. — А теперь прекрати нести чушь. Я не хочу слышать твои глупые попытки манипулировать мной. Ты лгунья, и никакие подлизывания тебя не спасут. У тебя могла бы быть гребаная корона на голове и самый престижный титул, но после того, как ты подставила меня под удар Лукаса Миллера, я все равно не спасу тебя.