Замерзшее мгновение

Выехав вслед за ней на пустую дорогу, ведущую к городу, он поразился той внезапной неловкости, которую вызвала у него Сейя Лундберг.
Отвергнув бар на Центральном вокзале, где публика состояла в основном из хорошо знакомых Теллю личностей по долгу службы, они полчаса бродили в поисках кафе или ресторана, которые работали бы в этот час в канун Рождества. Место, которое они в конце концов нашли, было забито до отказа. В основном молодежью, теснившейся за маленькими круглыми столиками в огромном трехэтажном помещении. Пол был покрашен в блестящий светло-серый цвет, напоминавший грязный лед. Темно-красные стены украшали фотографии в духе пятидесятых. Он узнал Джеки Кеннеди по высоко взбитым волосам и большим белым солнцезащитным очкам. Молодые люди, во множестве набившиеся в кафе, вели себя еще более непонятно с тех пор, как запрет на курение изменил картину. Во времена юности Телля девчонки теснились в барах рядом с парнями, давая широкую возможность выбора. И существовала избитая, но тем не менее пригодная фраза для знакомства.
  
Сейя опередила его:
— Я в такие места обычно не хожу.
— Я тоже.
Музыка, на взгляд Телля, играла слишком громко. Они заняли столик у окна, который только что покинула влюбленная парочка. Очевидно, отправились домой, чтобы предаться любви там, где их никто не побеспокоит.
Обрамление для беседы, которую Телль хотел провести с Сейей, получилось достаточно абсурдным.
Наклонив голову, она напряженно искала что-то в своем большом матерчатом рюкзаке. Волосы снова копной упали на лицо. Она была абсолютно ненакрашена и одета практично, по погоде: джинсы и свитер. Она ведь находилась в деревенской глуши, когда он ее застукал.
Она нашла пакетик жевательного табака. Телль заметил, что у нее выступили капельки пота на верхней губе. И хотя он сопротивлялся неуместному чувству, это показалось ему безумно сексуальным. Еще больше его удивило то, что у нее проколот нос. Это свидетельствовало о некоей форме самоуверенности, которой, как он думал, у Сейи Лундберг нет. В носу не было сережки, поэтому сперва он решил, что это родимое пятнышко.
Она наклонилась вперед, положив локти на стол.
— Меня не было там, когда Оке нашел его, — сказала она и сделала глоток пива.
— Да, я знаю, — ответил Телль. — Мы до этого дошли. К тому же было очевидно, что ты лжешь.
Он поставил чашку на подставку.
— Вопрос только почему. И ты должна мне это объяснить. Так, чтобы я понял.
Она вздохнула и принялась грызть ноготь, глядя на закрытую летнюю веранду.
— Я не могу этого объяснить. Понимаю, что это кажется безумием, но я… хотела увидеть мертвого. Что-то тянуло меня туда, не только Оке. Я журналистка, или, во всяком случае, скоро ею стану. Я подумала, что, может быть… а, какая разница, что я подумала? Оке сказал, что все это очень тягостно, и не хотел ехать туда один. Но его следовало туда отвезти. Его жена серьезно больна. Думаю, он не хочет беспокоить ее понапрасну. И вообще, я обычно помогаю им. Со всем понемногу.
Она взглянула на Телля и повторила:
— Я хотела увидеть труп. Поэтому солгала и сказала, будто тоже свидетель. Иначе меня никогда не пустили бы в усадьбу.
— И какое у тебя впечатление?
Он отметил ее колебания. Многие и многие допросы, пусть и не в такой форме, научили его замечать, когда допрашиваемый размышляет, насколько его рассказ близок к истине. Меряет тебя взглядом. Мысленно перебирает различные версии — как линии, по которым нужно следовать до конца, чтобы выяснить последствия. В итоге ложь сплетается в единый клубок, который невозможно распутать даже профессионалу. Кто-то ломается и рассказывает правду. Труднее всего выяснить, лжет ли человек, сидящий перед тобой, или только скрывает часть правды. И имеет ли вообще эта утаенная часть правды какое-то отношение к расследованию.
— Я была восхищена. И напугана.
Он кивнул. Восхищение местом преступления было у них общим. Она огляделась, кажется, немного расслабилась, и он испугался, что она перестала обращать на него внимание.
— Что ты делала там сегодня? В темноте. В канун Рождества.
Она не выглядела разоблаченной, что показалось бы Теллю естественным — вместо этого на губах ее появилась кривая улыбка.
— А вы? Как у вас дела с Рождеством? У вас что, нет лучше занятия, чем бродить по месту преступления в такое время? А как же наряженная елка? Рождественская ветчина?
— Отвечай на вопрос, — сказал Телль, раненный в самую душу. В другой связи он истолковал бы улыбку как явное сближение. Его раздражала ее неуловимость, но, с другой стороны, возбуждало тепло: оно струилось из этих серо-зеленых глаз, от уголка рта, от голоса, такого глубокого и… чувственного.
Она проигнорировала холод в его голосе и откинулась на спинку стула.
— Рождество меня пугает. Я недавно разошлась, живу одна. Иногда чувствую себя одиноко. Не всегда, но сегодня. Я просто вышла и поехала. Я уже говорила, мне стало страшно. Я испытала ужас и восхищение. Я часто восхищаюсь от страха. Исследование помогает избавиться от него. Найти корни испуга. Наверное. Я поехала в Бьёрсаред, потому что, в какой-то степени, чувствовала себя причастной. Я думала о женщине, его жене. Хотела посмотреть, там ли она. Поговорить с ней.
— Как часть исследования или?..
Она притворилась, что не замечает его цинизма.
— Просто хотела с ней поговорить. И все. Но ее не было там, вы сами знаете. И тут вы на меня прыгнули.
Техноверсия «Джингл Беллс» была включена на полную громкость, и группа парней и девушек у длинной ярко-красной барной стойки начала горланить в такт музыке.
Телль посмотрел на Сейю и позволил себе улыбнуться.
— Пойдем отсюда. Мне кажется, я знаю место получше, если хочешь выпить чего-то покрепче. Но это будет без комиссара криминальной полиции Телля.
Мгновение он колебался, прежде чем выбросить здравый смысл за борт.
— Пусть будет Кристиан.
Она улыбнулась в ответ. Он подумал о тонком сердечке, украшавшем кофейную пенку, — от него остался лишь след на внутренней стороне чашки. В то самое мгновение, когда снова усомнился в своем профессионализме, Телль вспомнил тот вечер в баре на вокзале. Она, Сейя, сидела на барном стуле рядом с ним, не снимая куртку. Телль тогда подумал, что эта женщина излучает то же одиночество, что и он сам. Одиночество душевное, неискоренимое. Другие люди скорее усиливают чувство, будто стоишь на духовном поле, где все остальное сносит порывом ветра. Карина, с которой он был ближе всего к тому, чтобы начать совместную жизнь, выразила это следующим образом: «Кристиан, согласно твоей картине мира, ты находишься в его центре. Все другие люди — периферийные тени. Ненадежные. Ненужные».
— Пусть будет.
Сейя Лундберг через голову натянула ветровку.
* * *
Оказывается, она могла выпить больше пива, чем он ожидал. Этот просчет стоил ему остатков здравого смысла. Проще говоря, он здорово напился.
В баре под гостиницей «Европа» было множество сортов пива, и в какой-то момент они решили, что должны попробовать их все. Когда добродушный ирландец, владелец бара, около полуночи выключил электрические канделябры и доброжелательно выпроводил их, приговаривая: «Не забудьте про Рождество. С Рождеством, ребята», — им пришлось держаться друг за друга.
После дождя успело подморозить. Улицы были пустынными и скользкими. Канал, берега которого украшали мерцающие гирлянды, покрылся тонким слоем льда. Широкие каменные ступени, ведущие вниз, к воде, также оделись льдом, как и кованые цепи, натянутые поперек лестниц, чтобы народ не свалился в воду. Как Телль потом припомнил, они не задумываясь проигнорировали эту меру безопасности. Сидели на самой нижней ступени, поставив подошвы на тонкий лед канала.
  
В конце концов мороз пробрал их до костей. И поскольку они промерзли насквозь, а ноги потеряли чувствительность от холода, то его приглашение зайти не выглядело странным.