Т. 4. Сибирь. Роман

2
Ефим-то не зря сказал, что парень в рубашке родился. Пока Акимову везло. Путь от заимки Филарета до Лукашкиного стойбища, самый трудный участок маршрута, оказался вполне пригодным. Олени перемесили копытами снег, а нарты пригладили его. Свежий снег слегка притрусил дорогу и не успел еще слежаться. Кони шли легко, свободно, и кое-где Ефим переводил их на рысь. Небольшим препятствием оказались речки, которые пришлось пересекать по целине. Подледная вода уже выступила наружу, и старая дорога была скована наледью. Пришлось искать новый переезд.
Ефим вытащил из саней пешню, походил с ней по снегу, поковырял лед, сковавший речки, и, найдя пологий спуск, пересек русло в новом месте.
— Ну теперь, паря, покатим без задёржки, — удовлетворенно сказал Ефим и объяснил свое беспокойство: — Эти речки, язви их, ужасть какие капризные в зимнюю пору. Случалось, вздуются, встанут поперек льдинами, и ну хоть плачь. А нонче, вишь, не успели еще обрюхатиться. И откуда, холера их забери, сила у них берется? Взламывает лед, как ореховую скорлупу. А ведь он чуть не в сажень толщиной. Старики-то, может, правду говорят, когда стращают нечистой силой…
Акимов мог бы, конечно, высказать Ефиму свой взгляд на его рассуждения: живая земля, мол, в Нарыме, мощные процессы происходят в ней, никакой тут нечистой силы и в помине нету, — но ему не хотелось отвлекаться от своих наблюдений.
Равнина, поросшая мелким пихтачом и ельником, простиравшаяся от горизонта до горизонта, была изрезана резко выступавшими холмами и увалами. Акимов знал, что они находятся где-то неподалеку от тех плесов Кети, на которых дядюшка Венедикт Петрович Лихачев производил свои изыскания. Тут одно лето вместе с профессором провел и Акимов. Он вспоминал сейчас те дни с тихой улыбкой. О многом они тогда переговорили с Лихачевым. И немало спорили, касаясь не только общественной жизни России, постановки просвещения и образования в ней, но и специальных вопросов землеведения. Именно тогда Акимов высказал мнение об особенностях геологической структуры междуречья Кеть — Чулым: оно непосредственно смыкается с плоскогорьем, с выходами изломов палеозоя. Дядюшка тогда не то что оспаривал Акимова, а как-то подзадоривал его, будил в нем все новые мысли.
— Молодец, Ванька. Не зря носишь не плечах предмет под названием голова! — пошутил Лихачев и дружески похлопал своего юного друга по крепкой спине.
Приглядываясь сейчас к местности, Акимов мысленно возвращался к своим соображениям, высказанным профессору Лихачеву. «Правильно оценил, Иван, интересную гипотезу изложил, — разговаривал сам с собой Акимов. — Выла бы возможность, зазвать бы сюда еще раз дядюшку, пройти эти площади до берегов Енисея, посмотреть на все собственными глазами. Нет, не случайны здесь эти складки».
Думал Акимов и относительно Обь-Енисейского канала. Практически свое значение он уже потерял. Железная дорога, пересекшая всю Сибирь от Урала до Тихого океана, вызвала к жизни новые пути, связывающие обжитые районы с окраинными. Но сама идея Обь-Енисейского канала казалась Акимову и теперь весьма разумной. «Это не только кратчайший стык двух великих рек, но самое главное — это кратчайший выход глубинной Сибири на океан, выход в большой мир человечества. Рано или поздно Россия не здесь, так где-то поблизости будет снова искать путь к Северному Ледовитому океану. Не может она предать забвению свои интересы в арктической области. Такой великий народ, как русский, вдохнет жизнь и в эти обширные пространства».
Мысли Акимова уносились в далекое будущее. Он временами забывал, где он, что с ним.
Ефим не приставал к нему с побасенками о домовых и чертях, не пел он и протяжных, заунывных песен, которые, по-видимому, любил всей душой, так как вполголоса тянул невнятные слова во всякую свободную минуту. Сегодня Ефим помалкивал, чувствовал, что седок его объят раздумьями, ему не до него.
— А вон, паря, и Лукашкино стойбище. Видишь, дым над лесом?
В синеве приближающихся сумерек Акимов не сразу рассмотрел на фоне морозного неба клочья тусклого дыма.
 
К ночи лес помрачнел, и откуда-то из-за увалов потянуло резким, пронзающим до челюстей холодным ветром.
— Завтра, паря, как провожу тебя дальше, заспешу в обратный путь. Что-то сиверко потянуло. Может ударить сильный мороз, — сказал Ефим и, помолчав, добавил, видимо, для подбодрения Акимова: — Тебе-то на лыжах мороз не помеха, все равно соль выступит на плечах, а вот на конях ехать шибко плохо. Мороз прошибает насквозь и тулуп и доху.
Акимов и ранее предполагал, что Лукашкино стойбище — это не село, даже не деревня. Но то, что он увидел, превзошло самые худшие его ожидания.
На маленькой полянке, окруженной, будто изгородью, малорослым смешанным леском, утопая в снегу, стояли три круглые юрты. В отверстия возле самых макушек выползал дымок, изредка вместе с дымом выскакивали бойкие искорки. Они игриво вздымались в небо, посверкивая своим горящим тельцем, и загасали как-то неожиданно, трагически отставая от клубков дыма.
Возле юрт бродили низкорослые и кривоногие олени, покрывшиеся длинной шерстью, с мохнатыми бородами в ледяных сосульках. Тут же барахтались в снегу рыжие собаки, обросшие, как и олени, плотной, скатавшейся на боках шерстью.
Ни олени, ни собаки даже голов не повернули в сторону подъехавших.
— Эй, Егорша, где ты?! — крикнул Ефим.
Долго никто не откликался и не выходил из юрт.
— Что они, в другое место откочевали, чё ли? Пойду посмотрю, — обеспокоенно сказал Ефим и направился к одной из юрт.
Но войти в нее не успел. Навстречу ему, отбросив меховой полог, вышел низкорослый, с раскрасневшимся лицом, с жидкими усиками тунгус, одетый в короткую дошку из оленьей шкуры, в унтах, в беличьей серой шапке.
— О, Ефим! Здорово! Опять приехал, опять Егорша проводника давай, — заговорил тунгус, показывая из-под обветренных, красных губ белые крепкие зубы. Тунгус говорил по-русски чисто и твердо и лишь звук «д» произносил как мягкое «т».
— Здорово, Егорша! Опять к тебе с докукой: проводи человека. Хороший человек.
Акимову показалось, что в голосе Ефима излишне подчеркнуто прозвучала просительная нотка, и от этого ему стало как-то не по себе. «Завишу целиком от каприза тунгуса. Что-то товарищи мои тут не додумали. А если он откажется?» — мелькнуло у него в уме.
— Уходить собрались, Ефим, на Васюган. Зверь туда пошел. Орех нынче был там. Многие уже откочевали.
— Ну, не завтра же ты решил уходить? Проводишь и уйдешь.
— Николка проводит, — помолчав, сказал Егорша и, впервые посмотрев на Акимова, пригласил его и Ефима в юрту. — Пошли. Баба мясо сварила. Лося на днях тут подвалили.
— Добро! Погреться малость у меня тоже найдется чем, — подмигнул Егорше Ефим. Акимов заметил, что тунгус весело сверкнул белыми зубами и даже прикрыл глаза от предстоящего удовольствия.
— А лыжи, Ефим, привез? Ничего у меня не осталось. Все на нарты в тюки сложил.
— Лыжи есть! Вот они. — Ефим вытащил с саней из-под сена лыжи, которыми еще по первому снегопаду снабдил Акимова Федот Федотович и которые Поля прятала под Чигарой в кустарнике.
Егорша взял лыжи, вскинул их на руках, втыкая в снег, сказал:
— Наши лыжи, урманные. За день далеко можно уйти.
— Ты уйдешь, а человек городской. Пойдет не спеша, — сказал Ефим, зная, что тунгусы отменно ходят на лыжах и не многие из русских охотников могут поспеть за ними. Не приведи господь, если запалят беглеца. Парень, видать, норовистый, может войти в раж.
— Николка сильно не побежит, пойдет осторожно, — взглянув на Акимова и как бы желая успокоить его, сказал Егорша.
Акимов молчал, присматривался к Егорше, искал глазами между юрт Николку, с которым предстояло ему идти на Степахину гриву, где его должен был принять новый проводник. Но не только Николки, сейчас на поляне не было уже ни оленей, ни собак. По-видимому, они скрылись в лесочке, за юртами.
Жена Егорши, молодая тунгуска, с круглым лицом, с тонкими бровями, будто наведенными березовым угольком, и его старуха мать с плотным бельмом, похожим на серебряную монетку, расплывшимся по зрачку глаза, засуетились возле костра. В юрте было тепло. Пахло смолою и вареным мясом. На подстилке из оленьей шкуры валялись то там, то здесь раздробленные кости сохатого.