Т. 4. Сибирь. Роман

— На Голещихинской курье осенью, когда за вами погоня была, — уточнила Поля. — А Федот Федотыч на охоте?
— Он сегодня утром вышел в Парабель. За припасами.
— Значит, это его след я встретила. Жалко! Ну да уж ладно, все равно…
Акимов отодвинул доску, положил шило вверх острием, затих в ожидании каких-то важных для себя сообщений.
— Вам, товарищ Гранит, почта от товарища Глухаря. Что будет непонятно, велено передать на словах, — с некоторым затруднением произнесла Поля.
Слова эти были необычные для нее, но отец велел сказать их именно в таком порядке. От смешинки, которая так и рвалась наружу, Поля сдержалась. Товарищ Глухарь был не кто иной, как ее отец. Оказывается, между собой связные по партии только так и называли Федора Терентьевича. «Кто это придумал только?! Очень хорошо, удачно. У папки есть что-то глухариное в натуре: костистый, тяжелый, медлительный», — думала Поля, пока товарищ Гранит жадными глазами скользил по листу бумаги.
— Ну, Поля, принесли вы мне весть радостную. Спасибо вам. Второй раз выручаете вы меня. — Акимов свернул лист бумаги, но тут же развернул его и принялся читать снова.
«Видать, сильно надоело ему сидеть в тайге. Рвется на свободу. Ногами перебирает, как застоявшийся конь. Чуть тронь вожжу — и помчится во весь дух», — проносилось в голове Поли.
— Да вы садитесь, Поля! Сейчас я котелок с едой разогрею, чайник поставлю. Вы так меня ошеломили своим известием, что я вот растерялся. Садитесь, пожалуйста. Я это уберу на нары… — Акимов засуетился по избе. Доску он сейчас же уронил, шило тоже покатилось под стол, потом что-то с грохотом упало с печки, и Поля невольно отметила про себя: «Не то косорукий какой-то, не то с радостью не может справиться».
— А вы не беспокойтесь. Я ведь и сама могу все сготовить. Невелика барыня, — усмехнулась Поля.
— Да уж нет! Как же можно? Вы такой путь прошли. Вам надо хорошенько отдохнуть. Садитесь, я прошу вас. На обед у нас сегодня рябчики, на закусочку соленые чебаки, к чаю мороженая клюква. Видите, как живем богато! Все Федот Федотыч! — Акимов справился со своим волнением, и дело теперь у него кипело в руках.
«Нет, он ловкий», — подумала Поля.
— А где же вы клюкву набрали? Все под снегом, заморожено… — Полю томила жажда, и она с удовольствием до еды выпила бы кружку чаю с клюквой.
— Федот Федотыч добыл! И знаете, как? Пошел на клюквенные болота, на моих глазах разгреб снег над двумя моховыми кочками, содрал моховой покров, принес в избу. Тут мох растаял, и мы набрали из него целый туесок крупной ягоды. Что-то кашель начал его по ночам донимать. Ну вот он и раздобыл себе лекарство. И мне велел пить чагу с клюквой. Этому, говорит, снадобью цены нет. — Акимов засмеялся добродушно, звонко, и Поля поняла, что старик очень ему по нраву пришелся.
— А можно мне вначале кружку чаю с клюквой выпить? — Поля хотела назвать Акимова товарищ Гранит, но замялась, как-то это все же непривычно.
Акимов почувствовал это и сказал:
— Зовите меня, Поля, так же, как зовет Федот Федотыч, — Гаврюха. А чаю я вам сейчас налью.
Акимов сухими поленьями подбодрил печку, и она уже гудела во всю ивановскую. Через несколько минут чайник забулькал. Акимов принес с улицы туесок с мороженой клюквой.
— Пейте, Поля. Как утолите жажду, начнем обедать.
Акимов не дал Поле даже прикоснуться к котелку. Все подготовил сам: разогрел, налил в миску похлебку, сюда же положил сваренного рябчика, выставил на стол кусочки соленого чебака на дощечке.
— Ешьте, пожалуйста. У нас с Федотом Федотычем слабовато стало насчет сухарей. Но я поделюсь с вами из нашего с ним неприкосновенного запаса. — Акимов встал, чтобы вытащить из туеска, стоявшего на полке, сухарь, но Поля остановила его:
— А я вас угощу свежим хлебом. У меня целая коврига.
Поля достала из своего мешка круглую ковригу хлеба, разрезала ее пополам.
— Это на дорогу вам. А это можно есть.
Акимов давно уже не ел свежего хлеба. Взял ломоть, нюхал, а откусывать не решался. Наконец откусил, жевал долго, с аппетитом.
 
— Много изумительного придумали люди, а хлеб— самая потрясающая находка человека. — Акимов причмокнул языком, не скрывая наслаждения. Поля развеселилась, наблюдая за Акимовым.
— Обычный ржаной хлеб. Да к тому же еще крупного помола.
— А вот тем и дороже! А как пахнет! Заполонил запахами всю избу. — Акимов съел большой ломоть, съел бы и второй, но сам остановил себя: — Достаточно, надо оставить и на завтра.
Разливая густой навар чаги по кружкам, Акимов решил, что теперь можно поговорить и о деле.
— Скажите, Поля, какие же устные наказы передавал мне товарищ Глухарь?
— Значит, так. — Поля замолчала, вспоминая, что говорил отец, заглянула в выжидающие глаза Акимова, сказала: — Выйдем завтра рано утром. Дойдем до дедушкиной землянки. Там ночевка. А вот от землянки путь будет подлиннее — верст на десять. Обойдем стороной Парабель и к вечеру придем в Чигару. Оттуда в ночь ямщик Ефим Власов повезет вас дальше. Куда повезет, не сказано. Глухарь… — Поля смутилась, помолчала, с поспешностью продолжала: — Глухарь сказал: про остальной путь знает тот, кто повезет.
Вероятно, сообщение Поли ничего нового не содержало для Акимова, обо всем этом было сказано в записке, которую он перечитал несколько раз, но выслушал Полю Акимов внимательно. Помолчав, спросил:
— Выходит, в этой самой Чигаре ночевки у меня не будет?
— Нет. В ночь вас повезут дальше, — подтвердила Поля и, помолчав, высказала свое предположение: — Думаю, потому вас повезут в ночь, чтоб проехать станки, на которых сыск ведется.
— Ну, положимся на судьбу и особенно на товарищей, — пошутил Акимов.
В избе стемнело. Посверкивала полосками света лишь печка. Акимов открыл ее дверцу. Зажег лучинку, запалил светильник.
— В какое время выйдем, Поля? — спросил он.
— Начнет светать — и мы на лыжи.
— Хорошо. Я сейчас кое-что приберу, чтоб не заниматься этим завтра, и потом, вы утром рано не поднимайтесь, спите, я вскипячу чай, сварю рябчиков. И если вы не проснетесь, разбужу вас.
— Я привыкла вставать в четыре-пять утра. Коров хожу доить.
Можно было бы, пользуясь этим намеком, пуститься в расспросы о Полиной жизни, но Акимов счел себя не вправе делать это. Товарищ Глухарь написал кратко: составлен маршрут вашего побега, необычный, несколько удлиненный по расстоянию, но зато наиболее безопасный. До деревни Чигары вас проведет Поля, и все. Кто такая Поля? Какое она имеет отношение к Глухарю? Чем она занимается? Ни слова.
Единственное, в чем был убежден Акимов, — в родстве Ноли и Федота Федотовича. Поля называла старика по имени и отчеству, но раза два обмолвилась: «дедушка». Вспомнилось Акимову и другое: как-то еще по первости, когда речь зашла о девушке, спасшей его на курье, старик не удержался и с гордостью воскликнул: «Внучка моя! Разъединственная!»
Акимов вздохнул, сожалея, что не может по обстоятельствам собственной жизни утолить свое любопытство, и посоветовал Поле ложиться на нары.
— Лягу, пожалуй. Ноги-то наломала за два дня, — сказала Поля и, подойдя к нарам, забилась в самый угол.
Акимов думал, что она сейчас же заснет, но Поля лежала с открытыми глазами, и, изредка поглядывая на нее, он видел, что она неустанно следит за ним.
— Раз вы не спите, Поля, хочу спросить вас: что мне делать с этой доской? — сказал Акимов, держа в руках склеенную доску шириной почти в столешницу.
— Что же, в других местах России доски не найдете? — усмехнулась Поля.
— Не в том дело, Поля. Это не просто доска, а карта Дальней тайги с обозначениями признаков газа, горючих источников, звуковых смещений, отклонений стрелки компаса. Тут записаны и наблюдения… Мои собственные и Федота Федотовича в особенности. Черт его знает, может, когда-нибудь и потребуется для науки. А доска потому, что не оказалось у меня ни бумаги, ни карандаша…
Полю все это поразило. Она поднялась на локте, и глаза ее смотрели теперь на Акимова с изумлением. О своей родной нарымской земле, краше которой, как ей думалось, на свете не было, она слышала чаще всего одни и те же слова: «Гиблые места. Гиблый край…» Ее сердчишко всегда сжималось в комочек от этих жестоких и суровых слов. Это нарымская-то земля гиблая?! Земля, где выросла и прожила всю жизнь мама? Земля, которую полюбил навсегда ее папка, приехавший сюда подневольно?! Земля, о которой дедушка Федот Федотович часто говорит как о земле чудес?! Ну уж знаете… А где еще есть такие просторы, как здесь, в Нарыме? А где, в каком краю сыщутся такие могучие реки, как здесь? А леса такие где-нибудь есть еще? А какие бывают здесь необозримо широкие луга, когда после весеннего половодья они покрываются цветами и буквально напоминают ковры! Вот то-то и оно…