Идеальные незнакомцы (ЛП)

Надежда снова вспыхивает во мне. Мое сердце колотится, я с нетерпением говорю: — Так может, это все сон? Может, однажды я проснусь и вернусь во Францию с Джеймсом?
Эдмонд откидывается на спинку стула. Он тяжело выдыхает, потом проводит рукой по глазам. Когда он снова заговаривает, его голос звучит устало. — Я знаю, что верить соблазнительно. Но если я чему-то и научился за время своего пребывания на Земле, так это тому, что если это кажется слишком красивым, чтобы быть правдой, то так оно и есть.
Да, я это уже слышала. — Это ничего не доказывает.
— Никто не может предложить тебе доказательство реальности, даже сам Эйнштейн. Но только потому, что это не может быть доказано, не значит, что солнце не взойдет завтра. Оно взойдет.
Когда я только смотрю на него с вызовом, недовольная его ответами, он выбирает другой подход.
— Давай поговорим о человеке, которого ты называешь Джеймсом.
То, как он произносит имя Джеймс, заставляет меня чувствовать желание защищаться. — Что с ним?
— Он хорош. По твоему собственному описанию, Адонис. Он душевный. Артистичный. Внимательный. Совершенный. Умный. — Эдмонд делает паузу. — Он также суровый, сильный, невероятно мужественный и сексуально опытный, но при этом очень удачно одинок... и годами соблюдает целибат. Но в тот момент, когда он увидел тебя, он влюбился. Прости, что я так говорю, но такое бывает только в любовных романах. Это не реальная жизнь.
Жалкая, я говорю: — Я никогда не говорила, что он влюбился, как только увидел меня.
Теперь Эдмонд игнорирует меня. — Этот красивый мужчина постоянно преследует тебя. У тебя с ним интенсивная сексуальная и эмоциональная связь, несмотря на то, что ты знаешь его очень короткое время. Он заставляет тебя чувствовать себя желанной, нужной и счастливой впервые за много лет.
Я застонала. — Ладно, вы добились своего! Я создала идеального мужчину!
— Настолько совершенного, что он становится темным рыцарем, который убивает дракона твоей вины. То, с чем не может смириться твое сознание: ты была причиной смерти своего ребенка. Зато смерть Эмми наступила от пули убийцы — пули, которая предназначалась твоему мужу. Таким образом, это оправдывает тебя и перекладывает вину на него.
Эдмонд замолкает. — А когда Джеймс убил убийцу, круг был замкнут. Справедливость восторжествовала. Ты жила долго и счастливо в прекрасном месте, и даже зачала ребенка от мужчины, который все исправил. От человека, который, по иронии судьбы, приносил смерть лишь тем, кто ее заслуживал. От убийцы с кодексом чести.
После очередной паузы Эдмонд добавляет: — Единственные убийцы, у которых есть моральный кодекс, моя дорогая, — это вымышленные убийцы. — Его голос становится жалостливо нежным. — Или плоды нашего воображения.
Я не осознаю, что плачу, пока комната не начинает расплываться.
Эдмонд нажимает кнопку на интеркоме на своем столе. — Кэтрин, попроси Эрнеста зайти в мой кабинет, пожалуйста.
Вставая, Эдмонд хватает салфетки из коробки рядом с телефоном и обходит свой стол, чтобы вытереть ими мои щеки. — Прости, Оливия, — бормочет он, — Я знаю, что это трудно. То, что ты чувствуешь — это нормально. Ты пережила потерю и скорбишь. Позволь себе скорбеть по потере Джеймса и времени, которое вы провели вместе, а потом направь все свое внимание и энергию на исцеление. И я имел в виду то, что говорил о написании книги: она не только может быть полезной для других, но я верю, что для тебя это будет хорошей терапией, чтобы выговориться.
Эрнест приходит, встревоженный, увидев меня в слезах. Он бросает укоризненный взгляд на Эдмонда, потом хватает меня за ручки стула и ведет к двери.
— Подожди.
Эрнест наклонился ко мне и пытливо вскинул бровь.
— Мне нужно спросить его кое о чем, прежде чем мы уйдем.
С таким видом, будто он совсем не согласен с таким решением, Эрнест разворачивает мой стул так, чтобы я оказалась лицом к Эдмонду. Он снова за своим большим дубовым столом, сложив руки над манильской папкой, которая, как я предполагаю, содержит весь компромат на меня, который только можно найти.
 
Я говорю: — Вы не говорили мне о признаках психоза.
— А, да. Ну, обычно пациенты сообщают о таких вещах, как необычная чувствительность к свету и шуму, проблемы с памятью, уход от социальных отношений, повышенная подозрительность или агрессия, неуместный смех или плач...
Он продолжает. Я не припоминаю ни одного из симптомов, которые он перечисляет, случавшихся со мной.
Раздраженная, я перебиваю его. — А что, если не было ни одного из этих симптомов? Может быть что-то другое? Как... как главная причина? Единственное событие, которое стало бы последней каплей, переполнившей чашу терпения?
Эдмонд смотрит на меня с глубоким сочувствием в глазах. — Я знаю, что было бы успокаивающе иметь единственный спусковой крючок, на который мы могли бы указать, но реальность такова, что начало психоза — это, как правило, медленное сползание вниз, а не резкий скачок. Сегодня я пришлю тебе домой список симптомов, чтобы твой муж мог обратить внимание на любое необычное поведение. Продолжай принимать лекарства и немедленно сообщи своему психиатру, если почувствуешь что-то странное.
Он берет ручку и начинает писать на листе бумаги, и вот так просто меня выписывают.
Когда Эрнест вывозит меня из кабинета в комнату отдыха, он начинает тихо напевать себе под нос. У него красивый ровный басовый голос, который идеально сочетается с душевной мелодией песни.
Все еще отвлекаясь на встречу с Эдмондом, я спрашиваю: — Что это ты поешь? Так красиво.
— Старая евангельская песня. Узнаешь?
Она звучит невнятно знакомо, но я не могу ее узнать. — А должна?
Он хихикает. — Альбом, из которого она взята, играют в гостиной каждое воскресенье с тех пор, как ты приехала, дорогая.
Так вот почему она звучит так знакомо. — Кто исполнитель?
— Легендарный госпел-певец, который умер около двадцати лет назад. Его звали Джеймс Блэквуд.
Я закрываю глаза и позволяю боли пронзить меня насквозь, пока внутри не останется ничего, кроме пепла.
***
Когда Крис забирает меня в приспособленном для инвалидной коляски фургоне, одолженном в автомастерской, где он работает, уже смеркается. Он не принадлежит мастерской: клиент оставил его на ремонт.
Мы обмениваемся приглушенными приветствиями, не встречаясь взглядами.
Другие пациенты смотрят из окон гостиной на третьем этаже, как Эрнест грузит меня в фургон на парковке, а Крис стоит рядом и смотрит с таким видом, будто ему нужен мешок от удушья.
Когда я надежно пристегнута на заднем сиденье, а моя инвалидная коляска пристегнута ремнями, чтобы она не могла разворачиваться во время поездки, Эрнест наклоняется и целует меня в щеку. — Я буду скучать по вам, мисс Оливия. Береги себя, слышишь?
— Ты тоже, Эрнест, — говорю я, борясь со слезами. Мне ужасно хочется его обнять.
Потом задняя дверь закрывается. Я смотрю на окна третьего этажа, как санитар выводит бьющуюся и кричащую Джиджи прочь. В нескольких футах от меня Гаспар поднимает на прощание тонкую руку. Это первый раз, когда он меня узнал.
Он поворачивается и удаляется за пределы видимости окон. Крис заводит двигатель, и мы трогаемся с места.
Я сломаюсь только потом, гораздо позже, когда Крис будет храпеть на диване в гостиной, а я останусь одна в темноте главной спальни, лежа на грязных простынях, где он меня оставил, в испачканном подгузнике, который уже начинает пахнуть.
***
На следующий день начинается рутина, которую я называю жизнью.
В 8 утра приходит сиделка, которая разбудила Криса от крепкого сна. Он забыл, что она придет.
— Хорошо, что ты пришла вовремя, а то я бы опоздал на работу, — говорит он, почесывая живот, когда ведет ее в главную спальню. Он бросает на меня раздраженный взгляд: — Из-за вчерашних волнений я забыл завести будильник.
Крепкая немка по имени Мария, названная в честь поющей няни Джули