Идеальные незнакомцы (ЛП)

Высокий, дрожащий звук моего крика.
 
Глава 29
— Но если ты спросишь меня, детка, он был очень грустным человеком. Вся эта одержимость войной и смертью? Блядь. И не заставляй меня начинать про всю эту корриду. Это просто токсичная маскулинность. Можешь оставить себе своего любимого Эрнеста Хемингуэя, я остановлюсь на Николасе Спарксе. По крайней мере, он знает, как писать счастливые концовки.
Одетая в красивое летнее платье в цветочек, ее темные волосы собраны в низкий пучок у основания шеи, Келли закрывает книгу в руке и вздыхает.
Она сидит напротив меня на неудобном металлическом стуле. В комнате холодно, бело и резко пахнет антисептиком. Дверь в комнату открыта. В коридоре лысый мужчина, одетый в накрахмаленную белую униформу, толкает механический буфер по желтому линолеумному полу.
Звук, который он издает, громкий и раздражающий.
— Так или иначе, мне надо идти. Я вернусь завтра, в то же время, что и обычно. Надеюсь, мы справимся с этой историей, и я смогу прочитать тебе что-нибудь повеселее. — А сама себе под нос говорит: — Проклятые некрологи были бы веселее.
Потянувшись к объемной полосатой сумке на маленьком пластиковом столике рядом со стулом, Келли кладет туда книгу.
Я замечаю название - По ком звонит колокол - и издаю небольшой грустный звук.
Подняв голову, Келли смотрит на меня своими карими глазами с длинными ресницами. Глаза быстро становятся огромными от неверия.
Хриплым, тонким, как тростинка, голосом, который звучит так, будто им давно не пользовались, я шепчу: — Я - это ты, а ты - это я, и все одно - это другое. А теперь почувствуй. У тебя нет другого сердца, кроме моего.
Я начинаю рыдать. Глубокие, раздирающие грудь рыдания, которые невозможно остановить.
Келли вскакивает на ноги, истошно крича: — Доктор! Помогите! Медсестра, кто-нибудь, сюда! — Она бросается к двери, хватает санитара в коридоре за руку и дрожащим пальцем указывает на меня. — Нам нужна помощь, немедленно! — кричит она в его испуганное лицо.
На моих коленях лежит одеяло, которое, как я знаю, связала для меня Эстель. Я смотрю на свои руки, тонкие и белые, скрученные поверх одеяла в уродливые, изогнутые формы. Искаженные формы, похожие на когти.
Я пытаюсь пошевелить ногами, но не могу.
А стул, на котором я сижу, имеет большие резиновые колеса с обеих сторон.
Сквозь рыдания я снова начинаю кричать.
***
Лекарство, которое мне вводят через укол в руку, действует быстро. Высокая афроамериканская медсестра, которая делает мне укол, разговаривает со мной ласковыми тонами, нежно поглаживая мои влажные волосы со лба и обещая, что все будет хорошо, когда комната начинает вращаться, а затем темнеет.
— Ты в безопасности, дорогая, — шепчет он. — Не волнуйся, ты здесь в безопасности.
Когда я просыпаюсь через некоторое время, моя комната полна людей в белых медицинских халатах. Все они смотрят на меня, затаив дыхание и с повышенным ожиданием, как будто я вернулась с того света.
Что, очевидно, так и есть.
— Оливия, — говорит один из них. — Привет. Как ты себя чувствуешь?
Он невысокий, пожилой и, кажется, главный. Его бабочка слегка сдвинута. У него отчетливый французский акцент.
— Дайте угадаю, — глухо говорю я. — Вы - Эдмонд.
Его улыбка выглядит довольной. Видимо, я хорошо угадываю.
— Да, я доктор Шевалье! Очень хорошо. Очень хорошо.
Все кивают и перешептываются, как это действительно хорошо.
Я думаю, что меня сейчас стошнит. Я хочу прикрыть рот рукой, но не могу. Желание сделать это и эффект, который это должно иметь, разобщены.
— Почему я не могу пошевелить руками или ногами?
Это заставляет всех замолчать на добрые тридцать секунд. Эдмонд делает знак, чтобы остальные вышли, что они и делают, перешептываясь между собой. Когда комната опустела, Эдмонд подходит к моей кровати — очевидно, меня переложили на кровать, когда я была без сознания, — и кладет руку на металлическое ограждение возле нее.
— Нам не обязательно говорить сейчас, Оливия. Почему бы тебе не отдохнуть немного? Мы можем поговорить позже.
 
Я смотрю на него, желая, чтобы его голова взорвалась. — Не надо мне, блядь, снисходительного отношения, Эдмонд. Я не в настроении, чтобы со мной обращались как с ребенком.
Если он обижен или удивлен моими словами, он не показывает этого. Он просто смотрит на меня с отцовской заботой, его хлопковый медицинский халат такой белый, что почти ослепляет.
Когда он спрашивает: — Можешь сказать, где ты находишься? — Я понимаю, что это проверка. Он волнуется, что я слишком хрупкая, чтобы разобраться с причиной моей парализованности.
— Все признаки указывают на Психиатрический центр Рокленд в Оранжбурге, штат Нью-Йорк.
Он делает паузу, чтобы оценить выражение моего лица. Что бы он там ни нашел, это должно его удовлетворить, потому что он улыбается. — Правильно. И ты знаешь, почему ты здесь?
Я ищу в памяти. В лучшем случае это нечетко. — Потому что... мне плохо?
Еще одна пауза, чтобы изучить мое лицо. Затем, с французским акцентом, который мягко перетекает в слова, он говорит: — У тебя были некоторые проблемы с психическим здоровьем, с которыми мы тебе помогаем.
Чувствуя, что мне снова плохо, я закрываю глаза. — У меня был психический срыв.
— Единичный, изолированный эпизод кататонического психоза, — отвечает он успокаивающим тоном. Как будто все не так уж и плохо, ведь это случилось лишь раз. — Ты с нами уже некоторое время.
— Как долго?
— Три месяца.
С начала лета. Я никогда не была в Париже. Эта поездка была только в моей голове.
Боль, которая образуется вокруг моего сердца, такая огромная, что я не могу дышать от ее жжения.
Джеймс.
Я хочу убить себя, но без рабочих рук и ног я сомневаюсь, что это будет возможно.
— Твой муж приедет к тебе сегодня вечером.
Мои глаза открываются. Я с ужасом смотрю на Эдмонда. — Муж?
Он осторожно отвечает: — Да. Кристофер. Ты помнишь его?
Боже мой. Я все еще замужем за Крисом. Я знаю, что если снова начну кричать, то получу еще один укол в руку, поэтому просто прикусываю язык и киваю, сосредоточившись на плакате, который кто-то прицепил на стену напротив моей кровати.
Лавандовые поля Прованса светятся неземным оттенком фиолетового и голубого, покрывая пышную долину, которая тянется далеко вдаль, пока не исчезает в тумане.
***
— Привет, Оливия.
С таким выражением лица, будто он пришел на похороны своего лучшего друга, Крис стоит в дверях моей комнаты. Его светлые волосы грязные и растрепанные. На футболке спереди пятно от еды, чуть ниже логотипа Budweiser. На нем потертые джинсы и пара рваных кед Converse, которые выглядят так, будто он носит их еще с колледжа.
Он также невысокого роста, с красным носом и бледным оттенком кожи, который появляется через годы пьянства.
Когда я улыбаюсь, думая, как смешно, что в своей галлюцинации я сделала его намного красивее и изящнее, его глаза сужаются.
Ему не нравится, когда я улыбаюсь ему. Интересно.
— Можно зайти?
Я пытаюсь жестом показать на уродливый металлический стул, на котором сидела Келли, но не могу. До сих пор никто в больнице не хотел сказать мне, что не так с моим телом. Думаю, они думают, что это было бы слишком сложно для меня, учитывая, что я только что вернулась из путешествия в Ла Ла Ленд.
Но я уверена, что скоро узнаю об этом от моего дорогого мужа.
— Садись.
Крис смотрит на стул, но, видимо, решает, что не останется надолго, потому что остается стоять. Он приближается на несколько футов к моей кровати. — Итак, ты проснулась.
А ты не посол США в ООН. Истерический смех грозит сорваться с моих уст, но я сдерживаюсь. Я не могу допустить, чтобы эти люди думали, что я полный псих, иначе я никогда не выберусь отсюда.
— Я проснулась. — Я смотрю, как он переминается с ноги на ногу. Его взгляд бегает по комнате, но не задерживается на мне дольше, чем на секунду.