Идеальные незнакомцы (ЛП)

Я перевожу дыхание и снова поднимаю трубку. — Джеймс, это ожерелье потрясающее. А эти бабочки... Я никогда в жизни не видела таких красивых сережек.
Он смеется, восхищенный трепетом в моем голосе. — Это не ожерелье и серьги, дорогая. Вынь их.
Не ожерелье и серьги?
Смущенная, я поднимаю одну из бриллиантовых бабочек и обнаруживаю, что они прикреплены к цепочке собственными деликатными цепочками. Маленькие золотые зажимы украшают спинки. Когда я поднимаю бабочку выше, с шелкового ложа разматывается большая часть тонкой цепочки, и тогда я понимаю, что на конце цепочки также есть бабочка с маленьким золотым зажимом.
Все это образует форму буквы Y, с золотым кругом размером с четверть в центре, к которому прикреплены три цепочки.
Я держу его и смотрю, пытаясь понять. — Я не понимаю.
— Подумай, дорогая. Где я мог бы использовать три маленьких зажима на твоем теле?
Мои глаза широко открываются, а голос повышается. — Думаю... не на пальцах ног?
— Где-то в более чувствительном месте, — пробормотал он, его голос был теплым.
Наверное, не на мочках ушей и не на кончиках пальцев. Я сглатываю, начинаю потеть.
— Надень это и пришли мне фото.
— Я понятия не имею, как надевать эту штуку. Я могу что-то повредить. Кроме того, я не разбираюсь в технологиях. Я даже не знаю, как пользоваться этим телефоном.
Если я думала, что это снимет меня с крючка, я ошибалась. У Джеймса все под контролем.
— Телефон активируется голосом, и мой номер уже запрограммирован в нем. Просто наведи его на себя и скажи: "Сфотографируй и отправь Джеймсу". Давай, попробуй.
Я держу телефон на расстоянии фута от лица и повторяю его указание. Раздается малейшее электронное позвякивание, и все. Экран остается абсолютно черным. Я подношу телефон обратно к уху. — Откуда мне знать, что это сработало? Я ничего не вижу на своей стороне!
— Потому что у меня есть фотография, где ты шмыгаешь носом ко мне, вот как. Кстати, у тебя отличная прическа. — Он снова переключается на властный режим, его голос становится темным. — А теперь раздевайся, надевай бабочек и присылай мне мои фотографии.
— Гм... да, мне придется отказаться от этого, Ромео. Если мои обнаженные фото когда-нибудь просочатся в сеть, мой издатель бросит меня, как горячую картофелину.
— Ты же знаешь, что я никогда не показал бы твоих фотографий никому другому.
Горячая собственность в его тоне заставляет меня улыбнуться. — Да, я знаю. Но телефоны имеют неприятную привычку взламываться.
— Этот телефон не взломать. Все, что ты мне отправляешь, зашифровано шифрами, которые невозможно взломать.
Когда я делаю долгую паузу, удивляясь, откуда у него телефон, который невозможно взломать, он небрежно отвечает: — У меня есть приятель, который производит их для правительства.
— О. Круто. Погоди, это значит, что правительство может шпионить за мной с помощью этой штуки?
Он хихикает. — Им не нужен телефон, чтобы шпионить за тобой.
— Мне от этого не легче.
— Не волнуйся об этом слишком сильно. Если ты не плохой парень, они тобой не интересуются. Вернемся к моим фотографиям. Пришли мне несколько.
Я сморщила лицо. — Я имею в виду, я хочу. Теоретически? Потому что знаю, что тебе понравится? Но, честно говоря, это не совсем мое. Я не преувеличивала, когда говорила, что не люблю технологии. Я случайно отправила крупным планом свою подмышку. Которая, если ты не заметил, не является подмышкой супермодели. Там происходят какие-то серьезные случайные вещи. Если целлюлит под мышками существует, то он у меня есть. Я бы лучше украсила себя этими прекрасными секс-украшениями, если бы ты был здесь, чтобы помочь мне.
Его смех длинный, горловой и красивый. — Блядь. Ты преступно очаровательна.
По какой-то странной причине этот комментарий заставляет меня думать о Крисе. Крисе, который плакал в мужском туалете и вдруг решил, что влюблен в меня.
— Да. Я настоящая находка.
Что бы Джеймс ни услышал в моем ответе, его голос становится резким и требовательным. — Что это значит?
 
Его обостренное восприятие становится настолько привычным, что я уже почти не удивляюсь этому. Но все же не хочется копаться в этой конкретной грязи. — Это был просто сарказм. Это ничего не значит.
— Ты знала, Оливия, что ты ужасная лгунья?
Я вздыхаю глубоко и покорно. — Ладно, хорошо. Но не сердись, когда я скажу тебе, потому что ты сам попросил. — Я жду, пока он не зарычит в знак согласия, чтобы продолжить. — Крис сегодня за обедом вел себя очень странно. Он говорил много странных вещей.
Голос Джеймса становится смертельно мягким. — Какие вещи?
О, Боже. — Никакие.
Он настаивает: — Расскажи мне.
Я нервно смеюсь. — Как будто мне нужно немедленно возвращаться в Нью-Йорк.
— Потому что?
Ой-ой. Это прозвучало убийственно. Надо сменить тему. — Потому что он идиот. Забудь, что я сказала.
Наступила долгая, тяжелая тишина. — Он тебе угрожал?
— Нет! — Я делаю паузу. — Я имею в виду, не в том смысле, в каком ты это имеешь в виду.
По телефону доносится звук скрежета зубов. — Я тут волосы на себе рву.
— Вот почему я не хотела ничего говорить. Не хочу, чтобы ты волновался.
— Слишком поздно. Если ты не расскажешь мне все, я вылетаю следующим же самолетом в Париж.
Что во мне так изменилось в последнее время, что мужчины в панике летят через весь мир, чтобы броситься ко мне на порог? — Это не обязательно.
— Будет, если ты не начнешь говорить.
Я сажусь на край кровати и зажимаю переносицу между пальцами, золотая цепочка свисает с бедер. — Он сказал, что если я не вернусь в Нью-Йорк через двадцать четыре часа, он найдет кого-то, кто об этом позаботится.
Не сбавляя оборотов, Джеймс огрызается: — Убирайся из той квартиры! Сейчас же!
Открыв глаза, я хмуро смотрю на стену. — Прости?
— Иди ко мне. Секция 912. На стене возле двери есть клавиатура. Набери свое имя задом наперед, и они откроются.
Набрать мое имя задом наперед, и дверь откроется. Как будто мой рот открыт. Как будто моя голова открыта, потому что она только что взорвалась. — Что?
— Сделай это. Собирай вещи и уходи. Никому не говори, куда ты идешь. Иди в мою квартиру — прямо, блядь, сейчас, — и жди меня там.
Линия обрывается.
Ошеломленная, я смотрю на телефон в своей руке. Мое сердце начинает колотиться. Тревога пронизывает меня изнутри. Глядя на пустой экран, я говорю: — Позвони Джеймсу!
Когда я подношу телефон к уху, он звонит. Он поднимает трубку и рычит: — Черт возьми, женщина...
— Не смей сейчас на меня ругаться! — Я кричу, с красным лицом. — Скажи мне, что, черт возьми, происходит, или я никуда не пойду!
Его дыхание прерывистое. Его слова звучат так, будто он проглотил горсть камней. — Ты сказала, что доверяешь мне.
— Джеймс.
— Ты сказала, что доверяешь мне или нет?
Я смотрю на блестящих бриллиантовых бабочек, которых держу в руках, желая, чтобы я никогда не открывала своего большого проклятого рта. — Да, — неохотно признаю я.
В его грубом выдохе чувствуется оттенок облегчения. — И ты была права. Я никогда не позволю, чтобы тебя обидели, и это моя клятва. Но сейчас меня нет рядом, и для того, чтобы ты была в безопасности, ты должна меня выслушать.
Я кричу: — Почему все так беспокоятся о моей безопасности сейчас? Почему я вдруг оказалась в опасности?
Голос Джеймса затихает. — Это не внезапно, дорогая. Ты была в опасности годами. Ты просто не знала об этом.
Я начинаю дрожать. Мои подмышки становятся влажными. Я не могу контролировать дрожь в голосе, когда шепчу: — Откуда ты знаешь?
— Клянусь, я тебе все расскажу, только, пожалуйста, прошу, иди ко мне домой прямо сейчас. Сделаешь это для меня?
Подтекст тревоги в его голосе наконец заставляет меня решить послушаться его.
Возможно, из-за мольбы. Он не из тех, кто умоляет.