Чужое небо
Немецкая авиация несла на советском фронте катастрофические потери. В училища набирались шестнадцати - семнадцатилетние подростки из гитлерюгенда. После непродолжительного обучения их бросали на фронт. Но та часть из них, которая шла на пополнение лучшей гитлеровской дивизии "Рихтгофен", откомандировывалась сюда, в учебный полк для совершенствования.
- Вас будут прилично - насколько это возможно в военное время - кормить, продолжал Заукель. - Вы будете вылетать в зону ежедневно всего на десять минут. Это небольшая нагрузка. Советские машины безоружны и заправляются на пятнадцать минут: из расчета на взлет и посадку. Не пытайтесь бежать или идти на таран: вокруг аэродрома размещена зенитная артиллерия и истребительные части. Он окинул Грабаря и Тесленко холодным взглядом.
- Наш метод, конечно, не может вызвать вашего одобрения. Но, к сожалению, в последнее время наша авиация песет на советском фронте большие потери. Тут уж не до приличий...
- Что ж, ваш метод продуман очень тщательно, - проговорил Грабарь.
Майор Заукель видел много пленных. Одни из них вели себя вызывающе, другие угрюмо молчали, встречались и такие, что надламывались и становились подобострастными. Но здесь было что-то новое, с чем Заукель еще не сталкивался и в чем предстояло разобраться.
- Давно летаете?
- Давненько, господин майор. Еще до войны молоко начал возить.
- Коммерческий летчик?
- Так точно.
- Награды имеете?
- Так точно, господин майор. Похвальную грамоту за безаварийность.
- А военные?
"У герра Заукеля повышенный интерес к моей особо, - напряженно размышлял капитан, - и это может плохо кончиться... Что ему нужно? Только бы сержант не сорвался. Только бы молчал..." Он развел руками.
- Не сподобился.
- Как?
- Не заслужил, господин майор. Тесленко передернуло. Он знал, что капитан лжет.
- Ленивы? Неспособны? Плохо летаете? Капитан пожал плечами.
- Не каждый, кто хорошо делает свое дело, удостаивается наград.
Грузный, спокойный, медлительный, этот человек даже в арестантской одежде был полон внутреннего достоинства и вызывал невольное уважение. Он не торопился с ответами. Было видно, что, прежде чем что-то сказать, он тщательно взвешивает каждое слово.
- Сколько на вашем счету сбитых самолетов?
- Десять.
- Сколько? - переспросил Заукель.
- Десять, - четко повторил Грабарь. Тесленко вытаращил на капитана глаза. Как же все это понять? То капитан врет, то вдруг ни с того ни с сего говорит правду, хотя тут и соврать было бы не грешно... Ведь на его счету действительно десять сбитых самолетов, если даже не одиннадцатью Он поспешно отвел глаза.
- Это не такой уж плохой результат, - пристально глядя на капитана, сказал Заукель.
- Это была моя работа, - пояснил Грабарь. Заукель усмехнулся.
- А вы дипломат, капитан... Что ж, надеюсь, мы найдем с вами общий язык.
- Я тоже надеюсь, господин майор. Он говорил спокойно и доброжелательно. Сидевший рядом Тесленко задыхался от бешенства. Дело уже дошло до общего языка!..
- Предатель, - еле слышно процедил он сквозь зубы. Грабарь повернулся к сержанту - с самым дружелюбным видом.
- Думаю, что и мой коллега такого же мнения. Верно, сержант?
В его голосе неожиданно прозвучали те же металлические нотки, как и во время их последнего боя, когда Грабарь выводил сержанта из-под удара. Это был приказ. И с губ Тесленко помимо его воли сорвалось:
- Так точно...
Как ни мимолетна была эта сценка, она не ускользнула от внимательного взгляда Заукеля. Улыбка его исчезла так же мгновенно, как и появилась.
Сержант не представлял для него загадки. Молокосос, ненавидящий сидящего перед ним фашиста, и только. Он фанатик и, как всякий фанатик, быстро загорается, но так же быстро и остывает. Послать против него первый раз опытного летчика, чтобы тот помотал его как следует, и он смирится, ни о каких глупостях думать не будет.
Но если рядом находится вот такой любезный и покладистый капитан, то тут еще надо поразмыслить.
Этот капитан умен, хитер, изворотлив. От него можно ожидать чего угодно. Проще всего было бы расстрелять его. С другой стороны, не так уж много здесь советских летчиков, тем более таких, которые воевали бы на последних типах самолетов. А этот, кажется, не из плохих. К тому же он как будто в обиде на то, что его обошли наградами...
Заукель поглядел на сержанта. Конечно, не будь рядом капитана, тот не произнес бы ничего подобного даже под дулом пистолета. Ясно, что капитан умоет подчинять себе людей. Но тут не только это. Видимо, капитана очень тревожит судьба мальчишки, и этим его можно будет держать в руках... Майор поднялся.
- Можете идти, - сказал он - и постарайтесь не делать глупостей, чтобы не нарваться на неприятности. Иначе, - глаза его стали жесткими и холодными, вас не просто расстреляют. С вас с живых снимут кожу.
- Понятно, - сказал капитан, ни секунды не сомневаясь, что так оно и будет.
Заукель проводил взглядом летчиков, прислушиваясь к своему внутреннему голосу, который всегда подсказывал ему безошибочные решения. На этот раз голос молчал. Заукель пожал плечами.
- Посмотрим...
Когда летчики вышли от коменданта. Грабарь на секунду прислонился к стене и закрыл глаза. Он понимал, что оба они с Тесленко были на волосок от гибели.
- Лос! - крикнул эсэсовец. Грабарь качнулся и медленно пошел к бараку...
Тесленко так и не понял, что произошло в кабинете Заукеля.
Вернувшись в барак. Грабарь тяжело опустился на нары и привалился к стене. Тесленко вызывающе проговорил:
- Вы неплохо спелись с господином Заукелем, капитан.
- Да... очень неплохо, - не открывая глаз, сказал Грабарь.
В его голосе прозвучала смертельная усталость. Тесленко взглянул на него с недоумением. У него даже шевельнулось нечто вроде сочувствия, но он тотчас вспомнил, как вел себя Грабарь у коменданта, и лицо его замкнулось.
"Если бы хоть на минутку увидеть Алешку, - с тоской подумал Грабарь. Кажется, мне стало бы легче".
Последний раз он видел его в июне сорок первого. Они тогда ходили на луг за Двину, собирали цветы. Пробыли почти весь день. И не заметили, как на западе нахмурилось небо. Шумнул в камышах ветер, и они зашептались оживленно и весело, вразнобой покачивая головками. По лугу пробежала ковыльная волна. Где-то за рекой заржала лошадь. Долетели приглушенные голоса: о чем-то спорили табунщики.
Вдруг на газету, которую Грабарь держал в руках, упал звонкий шарик.
- Дождь, дождь! - захлопал в ладоши Алешка. Тяжелая длинная рука тучи протянулась к солнцу, обожглась и отступила, вытянулась еще раз и решительно закрыла его; небо ахнуло раскатисто; осколки посыпались на вспенившуюся Двину.
Весело смеясь, они побежали под дождем к мосту. Промокли насквозь, но им было очень хорошо. Они собирались пойти на луг и на следующий день.
К Грабарю подошел Земцев.
- Ну как, капитан, познакомились с Заукелем? - спросил он, опускаясь рядом на нары.
В последние два дня майор сильно сдал. Глаза провалились, на щеках выступили лихорадочные пятна. Он кашлял почти беспрерывно, и на тряпице, которой прикрывая рот, то и дело появлялись красные пятна.
- Д-да... познакомился...- Глядя на Земцова, Грабарь с грустью подумал, что долго тому не протянуть.
- И как впечатление? Грабарь коротко рассказал о встрече.
- Сомнительно, правда, чтобы все это было затеяно ради плохо обученных курсантов...
- Не стоит сомневаться, - возразил Земцов. - Так оно на самом деле и есть. Капитан покачал головой.
- Ведь тут не больше десятка советских самолетов. Разве можно пропустить через такой аэродром много курсантов?
- Даже если они пропустят несколько десятков - это не так уж мало, сказал Земцев. - Логика тут простая.
Вспомни свою первую встречу в воздухе с немцами: наверняка чувствовал себя как рыба, выброшенная на 6epег. А летчик, проведший два-три так называемых боя с настоящим, хоть и безоружным противником, уже не новичок. У кого больше шансов победить: у того, кто имеет представление о враге и его возможностях, или у того, кто встретился с ним впервые?