Последний бросок на запад
По выложенной плиткой дорожке что было силы мчался Емельянов. Навстречу ему шли двое хорватских офицеров, которые через секунду оказались на земле, сбитые с ног мощным ударами.
— Зирву галва! — воскликнул Чернышев, вспомнив ненавистный латышский и беря на изготовку автомат. — Убегает сучара…
Резким движением он вздернул затвор автомата и, прицелившись в спину бывшего друга, нажал на спуск.
Раздалась очередь, привычно стукнула в плечо отдача, зацокали отстрелянные гильзы, и Емельянов кубарем полетел на землю. Несколько раз перевернулся, после чего замер, раскинув в стороны руки.
— Черт, неужели я его пришил? — сам себе сказал Чернышев. Но затем его лицо прояснилось, и он улыбнулся. — Ну, тем лучше… А вы чего уставились? — обернулся он к затихшему строю солдат. — Двое, ты и ты, бегом подобрать тело!
Зденко Янтолич сидел за столом, внимательно рассматривая Чернышева. Что это за человек, который без колебаний стреляет в своего товарища, пускай бывшего?
Чернышев стоял прямо, гордо подняв подбородок, который украшала аккуратная черная бородка, недавно отпущенная.
— Вы уверены, что человек, которого вы сюда привезли, в самом деле совершил те преступления, о которых вы говорили? — спросил полковник.
— Абсолютно уверен, — не задумываясь, ответил бывший омоновец. — Я видел это своими глазами.
— Он полностью отрицает свое участие в тех операциях, которые я перечислил.
— Ну и что? Конечно, он будет все отрицать. Жить-то всем охота!
— Согласен, — казалось, хорват был еще чем-то недоволен. — Я говорил, что вам еще придется доказать вашу лояльность к нам. Этот момент наступил. Врач, осмотревший Емельянова, сказал, что ранение легкое и он будет вполне здоров через неделю. Поэтому казнь преступника состоится через неделю. Вам поручается привести приговор в исполнение.
— Есть! — не дрогнувшим голосом ответил Чернышев. — Сделаю…
Зденко испытующе посмотрел на русского наемника.
— Вы уверены, что справитесь с поручением?
— Абсолютно уверен, — твердо повторил Вадим.
— Вам не будет сложно пустить пулю в своего бывшего товарища?
— Никакой он мне не товарищ! — воскликнул Чернышев. — Этот человек — убийца и насильник! Я сам был свидетелем, видел, как он уничтожал наших братьев-католиков. — Вадим приложил ладонь к груди, где из-под расстегнутой рубашки у него выглядывал большой католический нательный крест (Чернышев снял его с мертвого хорвата во время одной операции). — А однажды он выволок на улицу девушку, почти девочку, и публично надругался над ней, после чего она стала добычей всех четников, которые измывались над ней до самого утра… Нет, у меня не дрогнет рука пришить такую тварь!
— Ну, раз так… — после непродолжительной паузы сказал Зденко Янтолич, — то я думаю, что все будет в порядке. Продолжайте готовить свой взвод. Скоро, кстати, ожидается большая операция…
Большая черная муха прожужжала над ухом Емельянова, после чего уселась на его бедро.
— Пошла отсюда! — попытался он ее согнать, дернув ногой.
Муха нахально вцепилась всеми своими лапами в бинт, стараясь удержаться. А вот Дима заскрежетал зубами, чтобы не застонать от пронзившей все тело боли.
— Ничего, ничего… — ласково сказал Дарко, рукой прогоняя назойливое насекомое. — Лето — куда от мух денешься… А ты лежи спокойно, — строго сказал он Емельянову. — Тебе повезло, что пуля не задела кость. А то совсем плохо было бы… И с чего ты решил бежать? Отсюда никак не убежишь. Скажи спасибо, что вообще жив остался, могли бы и убить…
— Не убили, сейчас, так убьют через несколько дней. Я уже приговорен… — Емельянов сделал попытку улыбнуться. — За преступления против хорватского народа.
— Но пока ты жив, — возразил Дарко. — Радуйся, а там — что Бог даст. Все может измениться…
— Что может измениться? Мне тут такие зверства приписали, какие и в страшном сне не приснятся. И приговор был ясно произнесен: расстрел. Так что я уже не жилец на этом свете…
— Откуда ты знаешь, что с тобой произойдет завтра? Разве ты имеешь дар видеть будущее? Один Бог знает, какие события будут потом. Надо молиться и просить у всех святых чуда. Может быть, сама Богородица смилостивится и вызволит тебя отсюда.
— Как же, делать ей больше нечего…
Старый серб пододвинул пленнику мятую алюминиевую миску, полную какого-то варева.
— Что это такое? — спросил Емельянов, подозрительно глядя на коричневую жижицу, в которой плавали маленькие кружки жира.
— Это чорба. Ешь. Вот хлеб, возьми.
Дима с величайшей осторожностью поднес ко рту ложку. На вкус эта жирная масса оказалась еще более отвратительной, чем на вид. Но выбирать не приходилось. Посмотрев на Дарко и Петко, которые с явным удовольствием уплетали похлебку, Емельянов последовал их примеру, стараясь при этом не подавать вида, насколько ему это не нравится.
— Ух! — сказал он, отдавая старику пустую миску. — Всяким меня кормили, но такой гадостью — никогда.
— Нельзя так говорить на то, что тебе дал Бог, — недовольно пробормотал Дарко.
— Ага, Бог. Руками хорватов.
— Ну и что? Господь для достижения своих целей использует даже не верных ему людей!
— Ну, все может быть… — сказал Емельянов, не считая нужным спорить. И перевернувшись на бок, заснул.
Следующие трое суток прошли точно так же: два раза в день охранник открывал дверь и приносил еду. Емельянова никуда больше не вызывали, поэтому он большую часть времени спал. Да и при всем своем желании он больше ничего делать все равно не смог бы — бедро продолжало отзываться острой болью при каждом движении. Но через три дня рана начала заживать. Молодой и крепкий организм Емельянова свалить было не так-то просто. Еще через день он довольно уверенно передвигался по камере, опираясь о плечо Петко, который, словно старательная сиделка, ухаживал за ним все это время.
В благодарность за это Емельянов рассказывал ему истории из волонтерской жизни, которые тот слушал, раскрыв от внимания рот. Дарко тоже с удовольствием принимал участие в этих разговорах.
— Это только подумать! — говорил старик. — Россия отказалась нам, православным, помогать. Бросила на произвол судьбы, а вот честный православный люд не оставил в беде, выручает, убивая этих нехристей… Я слышал, есть даже отряды, целиком созданные из русских добровольцев. Должен сказать, что ваше правительство — проститутки! А еще в церковь ходит этот Ельцин…
Емельянов предпочитал не затрагивать политическую сторону конфликта, поскольку в глубине души был не совсем уверен, кто из воюющих сторон прав, а кто виноват. Более того, у него возникало такое ощущение, что правых здесь нет вообще… Поэтому он больше рассказывал какие-нибудь забавные истории из своей жизни, чем о боях и сражениях…
Через день в камеру пришло пополнение. К большому удивлению, новенький оказался хорватом. И не просто хорватом, а офицером, капитаном.
Среднего роста, плотный, неулыбчивый.
На войне, а особенно на такой странной, как эта, все меняется с калейдоскопической быстротой: сегодня ты — начальник, а завтра… А завтра вполне можешь оказаться в одной камере с пленными сербами и русским наемником, приговоренным к смертной казни.
Это был не кто иной, как бывший капитан контрразведки Мирослав Новак.
Емельянов даже глазам своим не поверил, когда увидел, кого втолкнули в камеру.
Неужели?
Дима припомнил, как он в мыслях расправлялся с этим человеком, допрашивавшим его, но тут же отмел эти планы в сторону — не то время, не то место.
Он встал и подошел к Новаку.
— Господин капитан решил почтить нас своим присутствием?
Лицо бывшего контрразведчика побелело, но он промолчал.
— Господин капитан так горд, что не желает с нами разговаривать? Как же, как же, понимаю — где уж нам равняться с вами…
Новак по-прежнему молчал.
В разговор вмешался Дарко: