Измена. Простить, отпустить, отомстить? (СИ)

Я даже не могла заподозрить его в измене, потому что на утро обследовала всех мамочек, с которыми Савранский провел ночью.
А о том, что он трахал свою медсестру, просто не подумала. Бывает…
Тогда никакого скандала не случилось. Свекр быстро уволил Кешину подстилку и объяснил мужу, как не нужно поступать с его любимой невесткой. Мои родители забрали Никитку на две недели, а нас отправили выяснять отношения на Пхукет. Там кто-то из коллег отца арендовал уединенную виллу, где не ловила связь, где над гигантской кроватью висел балдахин, а посуды в ящиках было столько, что глаза разбегались – бей не хочу.
  
Я кричала, швыряла тарелки в стены, Аркадий умолял простить его и даже плакал. То ли на нас подействовала магия острова, то ли УЗИ неверно определило срок плода, но из отпуска мы приехали с Тамарой. Дома нас ждал зареванный сын, который умолял маму с папой не разводиться (только потом я узнала, как ему промывали мозги мои родные) и подарок от свекров – огромный дом за городом.
Когда я узнала, что жду дочь, все будто сошли с ума. Мама принялась скупать ассортимент детского мира, а Кешины родители устроили рейд на IKEA, чтобы закончить ремонт в доме к родам, Кеша же не отходил от меня ни на шаг. Во всей этой суете мы совсем забыли Никиту.
Только потом я поняла, как грустил мой сын, но тогда была… счастлива. Савранский стал тем отцом, которых обычно показывают в слащавых американских фильмах про любовь.
Покупал мне апельсины в круглосуточном, делал массаж поясницы и красил ногти на ногах, когда я перестала дотягиваться до пальцев, читал малышке сказки, чтобы она привыкала к его голосу и постоянно гладил мой живот.
Чудом я уговорила своего дурака не принимать у меня роды.
- Что я там не видел, Настя?!
- Писю ромашкой не видел! Как я вся красная ору на тебя матом и брызжу слюной не видел. И акт дефекации в позе звезды тоже не видел. Савранский, давай как в школьном туалете: мальчики отдельно, девочки отдельно? Жди в коридоре, тебе позвонят!
Он просидел всю ночь под дверью, и когда наша голосистая дочь издала победный крик, ворвался в родовую. Именно Кеша перерезал пуповину, именно он дал малышке такое красивое имя, именно мой муж не спускал Тому с рук, пока я пыталась поспать.
Все что произошло со Светой, так звали медсестру, поблекло за коликами-газиками-зубиками и в конце исчезло из памяти. Больше я ее никогда не видела и даже начала сомневаться, была ли эта Света на самом деле, или я себе все придумала.
Конечно, нет. Вечным укором моего слабоволия стала переписка, которую я скопировала и переслала себе, чтобы никогда не забывать, как меня предали. Чтобы не допустить и не повторить это.
И забыли. И повторили.
Потом, когда Томе исполнился год, а Кеша принес мне айфон последней модели, я как-то криво перенесла данные и потеряла часть фотографий. В том числе тот самый скриншот.
То есть не было больше снимка, где черным по белому она называла его котиком, а он рассказывал, что только с ней испытывает такое единение душ. Не было встреч в кладовой. Не было интимных фото. Ничего не было.
Наша большая семья никогда не поднимала эту тему, Савранский ни разу не дал усомниться в том, что раскаялся в своей ошибке, Тамара вообще не знала, что было до ее рождения.
Казалось, помнили только двое: Никита, которому мы изрядно поломали психику и я.
Жизнь продолжалась.
Спортзал, автозагар, бранчи с университетскими друзьями и мотивационные видео случились гораздо позже, почти в другой вселенной. А тогда мы просто жили, спали, болтали, любили, строили планы и думали умереть в один день, желательно не от ядерного взрыва.
Кеша всегда был рядом, а я… а я так и не простила себя, за то что когда-то простила его.
Глава 16
Я медленно вошла в зал, все еще потерянная от своих мыслей. Старалась не думать о предательстве, просто шла, не глядя себе под ноги. И очень злилась. Не на Савранского, на себя.
Если тебя обманули один раз – позор обманщику. Два раза – позор тебе.
Два это официальная цифра, а сколько было таких вот любовей всей жизни – одному Богу известно. Может, и надо было мне изменить вот так, грязно и с публично, иначе бы я и дальше долбилась в глаза, не замечая ничего, кроме работы и семьи.
Но как же больно, когда розовые очки бьются стеклами внутрь. Как же, сука, больно!
- Ребенок, ты чего? – папа быстро закрыл крышку ноутбука и повернулся ко мне.
Я села рядом на диван, положила на колени подушку. Хотелось как в кокон завернуться в одеяло и спрятаться от всех, но нельзя. Нет ни возможности побыть слабой, ни… приличного пледа, чтобы укрыться.
Мама методично уничтожала все, что не вписывалось в ее видение прекрасного. В зале, где обычно собирались гости, ни одной фотографии, ни одной картины, свечки, ковра, хоть чего-то, за что бы цеплялся взгляд.
Подушку отвоевал отец, и мама пошла на уступки, потому что семья это компромисс. Херовый компромисс, к слову. Она как диктатор захватила всю власть в доме и милостиво отдала народу право на сигаретку после операции… или послушать музыку в туалете… или подушку.
Наверное, им нравились такие отношения. Мне – нет.
- Что смотришь? – я кивнула на ноут.
- Да по работе. Шунтирование сердца без разрезания грудины.
- Ага. А на самом деле что?
Папа опустил лицо в пол и признался:
- Сватов. Последний сезон, интересно же, чем там все закончится. Хочешь со мной глянуть?
- Нет, пап, я поговорить хочу.
Папа откашлялся, а потом поднялся с места и закрыл дверь в зал, чтобы мама и бабушка не могли нас услышать. Не чтобы сберечь мои нервы, а потому что подслушивать нехорошо. В этом был весь Борис Абрамович.
- Пап, мы с Савранским разводимся, и я хочу, чтобы ты это знал.
Отец поморщился. Глубокая складка вертикальной бороздой прошила лоб, добавив папе лишних лет. Открытие своей клиники выпило из отца все силы, и теперь вместо энергичного мужчины передо мной сидел недовольный жизнью старик.
- Все решила?
- Все.
- И не передумаешь?
- А смысл?
- Ну и хорошо. Надо решить, как сказать об этом Савранским, чтобы с наименьшими потерями…
- Как это отразится на твоей клинике?
Папа задумчиво перебирал пальцами бахрому на лежащей перед ним подушке. Он так погрузился в это состояние, что не то впал в транс, не то заснул.
- Папа?!
Отец дернулся, и снова посмотрел на меня. На этот раз с жалостью.
- Не будет клиники, ребенок.
- Как же, – ошарашенно прошептала я. - Ты бросишь все?
- Ну, бросить такую махину у меня вряд ли получится. Продать… если за очень смешные деньги. Не знаю, как-нибудь выкручусь.
- И давно ты это решил?
- Ну… первый звоночек был от задницы твоего мужа, на том празднике, - грустно улыбнулся папа, - второй вот сейчас, когда ты сказала, что уйдешь от него.
- Пап, я не смогу остаться.
- Понимаю, - он встал и оперся рукой о подлокотник, будто бы ноги совсем не держали моего старика, - , правда понимаю, Настюш. Разводишься и ладно, а я как-нибудь сам. Дети не должны решать проблемы родителей.
Его голос звучал тихо, так что мне приходилось напрягаться, чтобы расслышать каждое слово.
- Да я и не решаю, просто можно придумать варианты, это ведь дело твоей жизни! Проблема в деньгах?
- И в них тоже.
- Можно взять кредит.
- Какой по счету? И на кого теперь? На мне и маме есть по кредиту. На тебя возьмем?
- Можно и на меня, - я закусила губу, чтобы не выдать злость. – Есть же инвесторы!
- Которых я привлек на совместный проект Абрамовичей – Савранских. Насть, ты же знаешь, какие у зятя пришибленные родственники. Если вы разведетесь, они не то что ко мне работать не пойдут, там никто на одном гектаре земли с нами срать не сядет!
  
Я знала, но не думала, что все так критично. Да, мы могли бы найти замену врачам, но фамилия в нашем деле подчас решает куда больше настоящих заслуг и достижений. И если папа делал ставку на нее, то дело дрянь.