Соленый ветер. Штурман дальнего плавания. Под парусами через океаны

— Ну хорошо! Мы не будем говорить о том, что было бы на военном судне; мы все служим в коммерческом предприятии и обязаны заботиться о выгоде общества… Мне необходимо отправить этот груз — он срочный и разрознивать партии рельсов нельзя. Хотите вы сделать мне одолжение и принести пользу обществу, так возьмите, а не хотите — как знаете! Заставить вас взять я не могу, но сообщу в главную контору о вашем отказе и некоммерческом подходе к вопросу и пусть там разберут — кто прав, кто виноват!
— Вот видите, в какое вы меня положение ставите, Петр Иванович! Ведь вы знаете, что я не хочу с вами ссориться! — И взволнованный командир зашагал из угла в угол кают-компании.
— И я не хочу с вами ссориться, — спокойно проговорил агент, закуривая папиросу.
— Ну хорошо, Петр Иванович, я возьму эту партию рельсов, но, ради бога, не подводите вы меня так на будущее время; говорите заранее перед началом нагрузки, сколько у вас имеется в виду нагрузить на шхуну, и тогда будем обдумывать вместе и распределять партии предварительно.
— Ну ладно, будет время, так будем с вами тогда это делать, а теперь-то берете?
— Беру, ладно, только в последний раз!
— Ну и слава богу! Эх вы, теоретик! — И довольный Петр Иванович засмеялся.
— Кончайте бумаги! — обратился он к приказчику, ожидавшему с почтительной улыбкой, чем кончится спор начальства.
Василий Степанович подошел к барометру.
— Господи, еще упал… ну, будет шторм!
— И лучше, качать не будет с железом-то, — засмеялся Петр Иванович и вышел из кают-компании.
Багровым шаром уходило солнце в бурые, с золотыми краями облака.
По взморью шла длинными рядами мелкая зеленовато-желтая зыбь; в ней плескались и кувыркались белокрылые чайки. Ласточки низко пролетали над морем, рассекая воздух крепкими черными крыльями.
«Кама» снималась с якоря.
— Алла… Магомет… Али! — ревели тюрки-матросы, поднимая вручную тяжелый якорь.
— Чист якорь! — раздался с бака голос помощника командира.
— Закрепить по-походному! — ответил с мостика Василий Степанович.
— Малый вперед, — скомандовал он в машину.
Винт завертелся, и шхуна медленно направилась в море, пробираясь между тесно стоящими судами.
На палубе кипела работа. Убрав якорь, матросы принялись закрывать брезентами и забивать клиньями грузовые люки, крепить шлюпки и другие переносные предметы, чтобы они не могли сдвинуться при качке.
Все работали серьезно, торопливо, и только изредка раздавался голос помощника командира.
Близилась полночь. Облака сгустились и поднялись над горизонтом, застлав все небо, но ожидаемая буря еще не наступала.
Шхуна быстро бежала на юг, вздрагивая от оборотов винта и слегка покачиваясь на мелкой отлогой зыби.
Каждый час капитан останавливал машину, чтобы измерить лотом глубину моря и достать со дна образчик грунта, который в этом месте характерно изменяется по мере приближения к опасному Чеченскому мысу.
Василий Степанович и его помощник оба стояли на мостике.
Первый караулил у компаса Полярную звезду, чтобы определить девиацию, второй смотрел в бинокль на горизонт.
Около получаса прошло в молчании.
— Не выходит, проклятая! — заговорил капитан. — Все небо замело облаками!
— Да теперь уж не выйдет, Василий Степанович! — отозвался помощник. — Уже не разъяснит! Вот что солнышко утром скажет?
— Вся надежда на лот да на последнюю поправку; прошлый рейс тоже с железом шли, большой разницы быть не может, и то я на всякий случай взял на полрумба мористее.
— Может, до шторма еще проскочим в Петровск, Василий Степанович!
— Едва ли… Продолжайте бросать лот каждый час, а с двух часов, когда начнем по расчету огибать Чечень, — так каждые полчаса.
Опять оба замолчали и застыли в своих позах — один устремил глаза в темное грозное небо, другой сквозь бинокль смотрел на мрачный, едва обозначавшийся горизонт.
Вдруг что-то зазвенело в воздухе, и слева, со стороны открытого моря, пронеслась холодная сырая струя ветра. Через минуту звон перешел в густой, басовый гул, и начался шторм. Запенились, загудели волны и одна за другой застучали в борт тяжело нагруженной шхуны.
  
— Все ли хорошо закреплено на палубе, Илья Федорович? — раздался в темноте голос капитана.
— Все! — ответил помощник. — Будьте покойны.
— Возьми еще полрумба на ветер, — скомандовал капитан рулевому.
— Эсст полрумбу на витур, — ответил рулевой, нагибаясь под обдавшей его с ног до головы волной.
Буря разыгралась нешуточная. Ветер колотил снастями о дрожащие под напором мачты. Волны вкатывались на палубу и клокотали, ударяясь в борта, не успевая стекать в открытые полупортики. Перегруженная железом шхуна не всплывала и «не отыгрывалась от волны», как говорят моряки, а только быстро и порывисто качалась из стороны в сторону, напоминая «ваньку-встаньку».
Положение шхуны становилось критическим. Буря относила ее все ближе к опасному чеченскому берегу.
Василий Степанович повернул судно против ветра и правил в открытое море.
Шхуну заливало волнами. Каждую минуту боялись, что они сорвут крышки грузовых люков, проникнут в трюм и затопят несчастное судно вместе с тяжелым и непосильным грузом.
Если бы часть груза была на палубе, его можно было бы, пожалуй, как-нибудь сбросить за борт и облегчить шхуну, но открывать люки и выгружать груз из трюма нечего было и думать.
Вдруг огромная волна перекатилась через всю палубу. Раздался страшный треск, крики… Сорванный с мостика катер грохнулся на машинный люк и разбил его вдребезги.
Волна вкатилась в кочегарку, залила топки котлов. Машина остановилась.
Теперь шхуна сделалась игрушкой волн. Ее повернуло бортом к ветру и, невыносимо качая, несло к далеко выдающимся в море чеченским мелям.
— К парусам! Бизань ставить! — раздался с исковерканного мостика надрывающийся голос Василия Степановича.
— Бизань ставить! — кричал очутившийся каким-то чудом уже на корме Илья Федорович.
— Алла, Алла! — кричали обезумевшие от страха матросы, сжавшиеся кучкой на юте, и не трогались с места, уцепившись за снасти и поручни.
Надежда повернуть шхуну носом в море при помощи кормового паруса и держаться под ним, пока снова не разведут в котлах огонь, рухнула.
В эту минуту Василий Степанович увидал с мостика яркий белый луч Чеченского маяка. Мель была близко!
Еще четверть часа, и шхуну начнет колотить волнами о дно, и тогда нет спасенья!..
— К якорям, отдавай якоря! — закричал в отчаянии капитан и побежал на нос.
За ним бросились помощник, боцман и два кочегара.
Рискуя каждую минуту быть смытыми за борт или убитыми ударом волны о палубу и борта, они все-таки добрались до якорей и отдали их один за другим. О том, чтобы достать на палубу и приготовить цепи, не могло быть и речи.
Двести саженей тяжелых железных цепей с грохотом и искрами ринулись из трюма вслед за отданными якорями.
— Лопнут или нет? — пронеслось в головах капитана и помощника.
Но цепи не лопнули, и скобы, которыми концы их были прикреплены к корпусу судна, выдержали.
Со страшной силой ударили волны в борт остановленной шхуны и повернули ее против ветра.
Теперь она стояла на двух якорях, носом против бешеных волн и ветра, и порывистая боковая качка сменилась продольной. Острый пологий нос то высоко поднимался на волнах, то опускался вниз, весь зарываясь в клокочущую пену. Каждая волна что-нибудь смывала и уносила в море.
Через час на «Каме» не осталось ни шлюпок, ни вентиляторов, ни фальшбортов.
Еще полчаса, и исковерканный, изломанный мостик полетел в море, увлекая за собой трубу и бизань-мачту. Полуживые люди, ежеминутно окатываемые с ног до головы холодной водой, толпились на юте, кое-как привязавшись к торчащему обломку.
Василий Степанович, исполняя последний долг моряка, сошел в каюту, вырвал из переплета шканечный журнал, достал из ящика несколько сот рублей казенных денег и положил все это в боковой карман тужурки вместе с маленьким образом Николая Чудотворца, висевшим в головах его койки. Затем он туго подпоясался ремнем и вышел на ют.