Военкор (СИ)

У входа меня встретил офицер в голубом берете с эмблемой ООН, в светлой рубашке с нашивками миссии и в брюках цвета хаки.
— Майор Питер Ларсен. Дания.
Я показал ему своё удостоверение, объяснил цель визита, и он немного поколебавшись, всё-таки провёл меня внутрь.
Здание UNDOF отличалось по духу от всего, к чему я привык в советских структурах. В холле светлые стены, вдоль которых стояли мягкие кресла. На стенах висели плакаты с миссиями ООН. Был даже автомат с напитками, в том числе с банками «Колы» и «7 Up».
  
В кабинете офицера, принимающего решения, стоял хрупкий стеклянный стол, на нём лежали такие же хрупкие пластиковые папки и подставка с флажками ООН.
На стене висела карта юга Сирии с пометками участков патрулирования.
Я изложил здешнему офицеру просьбу. Мне нужно было подготовить материал о деятельности миротворцев на Голанских высотах. Задача — взять интервью и посетить один из патрульных участков.
Офицер слушал внимательно, кивал, потом достал форму-запрос.
— Я передам в сектор и свяжусь с руководством. Возможно, потребуется время на согласование. Здесь не всегда просто с доступом.
— Понимаю, — ответил я.
По мере общения я не мог не сравнивать — советские учреждения были строже, дисциплинированнее, с тем самым духом, к которому привык каждый служащий нашей армии. Но в миссии ООН всё было… легче что ли, каким-то расслабляющим, совсем не располагающим к выполнению устава и к службе.
Как бы то ни было, мне сразу стало ясно, что заполнение анкеты — это вежливый способ отказа. Выходя из здания UNDOF, я уже знал, что буду делать дальше. Если официальные каналы закрыты, придётся искать обходные неофициальные пути.
— Сева, — обратился я. — Отвези меня на рынок, хочу перекусить.
— Вот! А я знал, что тебе понадобится на рынок.
Мы направились к одному из старейших рынков Дамаска — Сук аль-Хамидия. Уже на подходе к нему, воздух наполнился ароматами жареного мяса и свежей выпечки. На прилавках красовались горы специй: куркума, зира, корица, кардамон. Рядом жарились шашлыки, пахлава манила своим сладким ароматом. Повсюду слышались крики продавцов, предлагающих свой товар.
Я сделал несколько снимков. После мы заказали по чашке арабского кофе с кардамоном и начали искать место, куда присесть.
За одним из столиков сидел старик с аккуратно подстриженной бородой, в льняной рубашке и жилете с потёртыми карманами.
Он неспешно крутил между пальцами янтарные чётки и читал газету на арабском. На столе у него лежали открытые нарды.
Старик глянул на меня и Севу поверх очков, и, кажется, уже тогда понял, что мы не местные. Тем не менее, он слегка кивнул, приглашая к игре.
— Играете? — спросил я по-арабски, указав на доску с нардами, которые здесь называли табла.
Он свернул газету, отложил её и кивнул на пустой стул.
— Конечно. Только табла не терпит спешки, — ответил он по-английски с лёгким акцентом, но уверенно.
Сева сел рядом и внимательно наблюдал за игрой, попивая кофе.
Партия шла медленно, размеренно. Мы почти не говорили, просто бросали кости, делали ходы. Старик всё также перебирал чётки.
— Вы откуда? — наконец, спросил он после очередного хода.
— Советские журналисты. Хотим сделать материал о том, что сейчас творится на Голанах. Ищем проводника.
Старик погладил бороду, глядя на доску.
— Есть один человек. Знает те места. Зовут Махмуд аль-Хатиб.
Сева удивился, что этот старик так охотно решил нам подсказать проводника.
— Буду благодарен, если подскажете, как его найти, — сказал я и сразу же записал имя в блокнот.
Старик помолчал. Выиграл ход и только потом, откинувшись на спинку стула, продолжил.
— Раньше он работал на линии, водил гуманитарщиков. Местность знает, а главное — людей чувствует. Найти его можно на входе в рынок, у него там свой лоток с ремонтом обуви. Может быть, согласится вас проводить, — сказал старик и снова стал медленно перекатывать пальцами чётки.
Партию я проиграл, но зато у меня появился шанс добраться до Голанских высот. Пусть и неофициально.
Имя Махмуд аль-Хатиб было широко распространено в Сирии, особенно среди людей из приграничных районов.
Мы быстро нашли обувную лавку и увидели за ней мужика небольшого роста с жидкой бородой и совершенно чёрными глазами. Он занимался ремонтом ботинка, зашивая оторванную подошву.
Я подошёлк нему и поздоровался, пока Сева стоял в стороне, разглядывая сувениры.
— Мне сказали, вы знаете дорогу к высотам, — я специально заговорил по-русски.
Мужик оглядел меня с ног до головы, кивнул.
Местные проводники могли просить в среднем 50 сирийских фунтов в день за услуги сопровождения иностранца. Но если гиду говорили, что ты советский гражданин, то цена могла быть символической, потому что большинство сирийцев испытывали симпатию к СССР и всячески хотели отблагодарить нашу страну.
— Я журналист из Советского союза! Это мой коллега. Хотим посмотреть на Голанские высоты.
Махмуд помолчал, а потом заговорил по-русски, довольно бойко.
— Дорога сейчас не самая спокойная, не пугает?
Тут как раз подошёл Сева.
— Отнюдь, граждане СССР хотят знать, что происходит в Сирии! — ответил он.
— Хм… тридцать фунтов. Устраивает?
— Устраивает.
— Хорошо. Я соберусь, подождите немного здесь. Мне надо закрыться.
Махмуд отложил ботинок и скрылся в подсобке, буркнув, что сейчас соберётся. Мы остались одни.
Достав «Зенит», я решил не терять времени — рынок жил, как улей, и каждый миг мог стать удачным кадром. Сделал пару снимков витрин с пирамидами фруктов, разносчиков с хлебными лепёшками и обшарпанных вывесок на арабском.
И вдруг в уличной суете услышал знакомую русскую речь.
— Прости, я не специально!
Голос принадлежал мужчине лет тридцати, в футболке и выцветших джинсах. Он столкнулся с девушкой, запачкав шаурмой белоснежное платье.
Я приподнял камеру, настроил фокус и поймал момент, когда девушка бросает гневный взгляд исподлобья, а мужчина виновато, но спокойно улыбается. Позади них на фоне застыл продавец с подносом гранатов, с интересом наблюдающий за сценой.
Щёлк.
Я собирался было сделать ещё один кадр, но в этот момент вышел Махмуд с небольшой сумкой через плечо.
— Всё, готов. Пойдём, — он махнул в сторону переулка.
Я закинул ремень «Зенита» на шею и пошёл в переулок вслед за Севой и проводником.
Сев в машину, мой новый коллега быстро её завёл.
Мотор заурчал, и мы поехали по узким улочкам прочь из города.
Мы объезжали контрольные посты, петляли по просёлкам, пару раз останавливались, чтобы осмотреться.
— Сюда редко кто ездит в последнее время, — сказал Махмуд. — Только пастухи и кое-кто… по делу.
Ехали долго. Несколько раз останавливались, чтобы перевести дух. Махмуд всю дорогу был сосредоточен, будто чего-то опасался.
Но всё когда-нибудь кончается, так и часа через два впереди показалась возвышенность, заросшая редким кустарником.
Я поднял бинокль, который таскал с собой в сумке с самого начала. Вдалеке, на фоне выжженной травы и старых бетонных заграждений, виднелись палатки ООН. Чуть ниже двигались люди, грузившие ящики в бортовой грузовик.
— Надо поближе подъехать, — сказал Сева, который не меньше меня заинтересован. — Иначе поснимать не получится.
— Опасно, — покачал головой наш проводник.
Махмуд задумался лишь на секунду, но Сева поддал газу. Мы свернули в сторону невысокого хребта и остановились за развесистым кустом.
С новой позиции открывался лучший обзор на участок. Я достал бинокль и теперь лучше разглядел людей — некоторые в голубых касках, другие без них, в серых комбинезонах.
  
— Сматываются, — пробормотал Сева и сплюнул в открытое окно. — Быстро как-то. До вечера точно должны были стоять.
— Почему? — спросил я.
— Обычно они как сонные мухи возятся.
Я направил бинокль на водителя грузовика. Что-то в нём выбивалось из общей картины… чёрная борода, странная худоба, неуставная одежда.