Интервенция (СИ)

(1) Англо-прусский союз, созданный в годы Семилетней войны, к середине 1770-х полностью себя исчерпал. Формально он был прекращен в 1775 году, но распался еще в 1762-м. С этого момента в Пруссии активно насаждалась англофобия.
  
Глава 12
 
Золоченая карета, запряженная шестериком, стремительно неслась на запад по дорогам несчастной Речи Посполитой. Экипаж с тремя важными магнатами сопровождал конвой из гайдуков, коронных гусар с леопардовой шкурой на плече из церемониального полка и лихих шляхтичей. Среди всех этой конной братии особо выделялся Северин Ржевуйский из Подгориц на своем буланом. Не конь, а комета — никто не мог с ним поспорить в скорости.
  
Ну до чего храбрый наездник! Никакое дорожное препятствие ему нипочем! И красавец каких поискать. От его залихватски закрученных усов млели не только жидовочки из варшавского предместья Прага — гонорные паненки с Длиной и Медовой улиц таяли, как свечки в костеле Сакраменток. Вся кавалькада была забрызгана по уши грязью, драгоценные попоны и сафьяновые ножны из красных с золотом превратились в серобурмалиновые, щегольские кунтуши уподобились холопским накидкам, а этому красавцу хоть бы хны — сиял алмазом средь кучи навоза на зависть всей группе всадников. Даже князь Анджей Огинский из безопасности своей кареты изволил удивляться с оттенком зависти.
Ему бы об ином думать, чем дуться на пана Северина. Например, о том, сколько еще протянет на этом свете несчастный круль Станислав. Или о странном недвижении орды москальской, которую ждали еще на Святки, но так и не дождались и до Жирного Четверга, как добрые поляки называют Масленицу. Или о бесчестном поступке Старого Фрица, забодай его бык, который опять всех обманул. Растрезвонил, что двинет свои полки на коронный город Данциг, а отправил туда лишь пару захудалых полков. Древний ганзейский город, где от немцев не продохнуть, и рад был стараться. Вынес на шелковой подушке ключи от города не пойми кому — не то бывшему коменданту заштатной крепости, не то полковнику-пропойце из наймитов. Позор! В шведский Потоп и то смелее люди были. Сдали Данциг не за грош…
Что на уме у прусского короля? Самозванный русский царь объявил ему войну — куда двинется Фридрих? Неужели превратит прекрасную Польшу в арену битвы? Отчего бы ему не атаковать прибалтийские города, где его ждут не дождутся владельцы фольварков и мыз, остзейские бароны, потомки крестоносцев? Для того и ехал дипломат Огинский в Берлин, чтобы все разнюхать и договорится. Попеняет на давно ожидаемое событие — на аннексию Данцига, превратившегося после раздела Речи Посполитой в цветочек без стебля, если взглянуть на карту, или в эсклав, говоря по-французски. И предложит объединиться, чтобы противостоять схизматикам. Ведь так грабят, так грабят! Подчистую все вывозят! Все имения Огинского обнесли за Двиной и Друтью! У того же Ржевуйского, чтоб бабы ему не давали за склонность к бранным словам, мелкий замок в Подгорицах не то сожгли, не то подчистую разграбили.
Отчего вдруг пан Северин всполошился и вздыбил коня? Огинский прилип к окошку кареты, за которым замелькали перекошенные лица гайдуков. Экипаж резко затормозил, пан Анджей клюнул лобастой головой, чуть не потеряв парик.
— Что там? — сердито завопил дипломат. — Дерево бурей повалило иль лужа непролазная?
— Солдаты, ваша светлейшая милость, — испуганно заголосил кучер с облучка. — Пруссаки!
— Какие тут могут быть пруссаки? — осерчал пан Анджей. — Мы от Познани и трех верст не отъехали.
— Солдаты, — упрямился форейтор в богатой княжеской ливрее. — Много! Что я, прусской формы не разберу?
— Ты, случаем, старой водки в Познани не пил?
— Да сами поглядите!
Огнинский приоткрыл дверцу кареты, осторожно вгляделся на запад и часто-часто заморгал. На них надвигались колонны солдат, марширующих по жнивью с остатками соломы. В безошибочно узнаваемой форме. На мгновение, в редкой весенней пыли, пану Анджею пригрезилось, что на их головах рыцарские рогатые шлемы. Но нет, то были фузилерные колпаки с торчащим острием-гренадой.
— С дороги! — рявкнул первый в колонне капрал.
— Я посол! — возмутился пан Анджей.
— Los!
Пруссак не шутил, и ляхи предпочли за лучшее, убраться подобру-поздорову. Карета съехал в поле, пока не встала колом. Эскорт потрясенно молчал, наблюдая, как батальон за батальоном проходят мимо на восток. Конная артиллерия тянула «колбасные» ящики с торчащей сзади пушкой, кавалерия превращала обочину в жидкое месиво, потянулись бесконечные обозы, длинные, как язык короля Станислава, обещавшего Речь Посполитой век процветания. Казалось, границу Польши пересекла вся военная Пруссия — более чем полтораста тысяч солдат.
— Кто вы, господа?
Приблизившийся к полякам офицер из 6-го полка «фарфоровых драгун» выглядел любезным. Он был в белом мундире, а не в синим, как все остальная прусская драгунская кавалерия. Его рука лежала на эфесе-корзине тяжелого палаша, но глаза лучились легкой снисходительностью, а не угрозой.
Огинский представился.
— Вам придется еще немного подождать. Король скоро появится.
Фридрих со своим штабом прибыл в окружении эскадронов Garde du Corps, тяжелых кирасиров в красных сюртуках под выкрашенных черной масляной краской кирасах. Каждый спешился, снял с седла коновязный кол, воткнул его в землю, привязал коня и бегом бросился занять свое место в строю, окружавших Старого Фрица.
— Разрешите представиться, сир, посол польского короля и сейма Речи Посполитой, Анджей Огинский! Мои спутники из славных магнатских фамилий — Юзеф Браницкий и Ташкевич-младший.
— С чем пожаловали? — задав вопрос, король хищно раздул ноздри своего крючковатого носа.
Утратив с годами мужественный вид и грацию молодости, он наел приличную ряху, что не мог не отметить поляк, давно не видавший монарха.
— О, ваше величество, есть немало вопросов, которые следовало бы обсудить. Данциг…
— Я прибыл в Польшу, чтобы ее защитить.
Посол удивился.
— Разве мы нуждаемся в защите?
— Еще как нуждаетесь! На вас движется маркиз де Пугачев со своими полчищами. Я спешу в Варшаву и ожидаю, что ее отцы вынесут мне ключи от города точно также, как поступили в Данциге.
Огинский за свою жизнь отточил навыки дипломата при нескольких блестящих дворах Европы, но сейчас они его покинули, взыграла польская гордость. Переменившись в лице, он процедил:
— Никогда этому не бывать!
Браницкий и Ташкевич громко его поддержали.
— Никогда? — переспросил Фридрих и громко рявкнул. — Всех арестовать!
— Меня? Посла⁈ Арестовать⁈
— Вашу шпагу, князь! — тронул его за рукав сразу шагнувший к нему кирасир. Годы муштры приучили его выполнять приказы Старого Фрица без единой задержки. Его товарищи двинулись к остальных членам польской делегации.
Ржевуйский все слышал. Он сделал несколько осторожных шагов назад, развернулся к драгунскому офицеру, доставившему поляков к королю, мило ему улыбнулся.
— Мне бы из седельных сумок панталоны свои забрать.
«Фарфоровый» улыбнулся в ответ, исполнил приглашающий жест рукой, но сграбастал буланого коня Северина под уздцы, предварительно убедившись, что в ольстрах, седельных кобурах, отсутствуют пистолеты. Ржевуйский мгновенно переменился. Бросился на коня, не воспользовавшись стременем. Вздыбил его, отбросил драгуна. Послушный воле хозяина, буланый крутанулся, как только вновь обрел опору всеми четырьмя копытами, и рванул с места в карьер. Все произошло настолько стремительно, что не успел собравшиеся в погоню драгун оседлать своего мерина, как Ржевуйский скрылся вдали в клубах пыли.
  
Фридрих рассмеялся.
— Оставьте его, пусть скачет. Чем больше ляхов набьется в Варшаву, тем мне проще. Я везу посылочку для маркиза Пугачева, она меня сильно тормозит, но она же мне поможет надолго ущемить польскую гордость. Но каков молодец, пан Огинский! А этого тоже арестовать! — ткнул пальцем король в незадачливого драгуна.