Ледовые пираты

— Что случилось? — Катла вскочила с места и склонилась над рукой мужа, ее рыжие волосы коснулись его кожи, но он крепко держал ладонь под мышкой, не давая осмотреть.
— Дети… — с трудом произнес Альрик. Только сейчас он заметил, что горло было словно сдавлено. — Нам нужно немедленно исчезнуть.
Катла не стала задавать никаких вопросов. Она тут же схватила на руки Ингвара — мальчик был маленьким и легким — и стояла с ним уже в дверях. Альрик бросил прощальный взгляд на свой меч у стены: сейчас он мог рассчитывать только на одну руку, в которой надо было нести Бьора-крепыша, — Катла с трудом поднимала сына, даже когда тот был еще младенцем.
В следующее мгновение семья уже бежала в направлении пристани.
  
Часть I. Лед из огня
 
 Январь 828 г. от Р. Х. 
  
Глава 1
 
 Ruves Altus  [3] , Palatium  [4]  дожа 
В воздухе над лагуной повисло морозное дыхание января. Но руки дожа дрожали не только от холода, когда он вцепился ими в тяжелую шерстяную штору на окне, сквозь щелочку выглядывая наружу — на двор, на море лиц. С улицы тянуло несвежим воздухом.
— Что же будет, если они меня не примут? — Словно ища поддержки, он оглянулся в зал и вытер свой блестящий вспотевший лоб.
— Ничего не будет, Джустиниано, — сказал широкоплечий человек с бородкой, похожей на полоску, нанесенную птичьим пером. Выражение крайней озабоченности искажало черты его лица. — Выйдите, наконец, к ним! — повысил он голос. — Покажите себя народу, чтобы он мог подтвердить свой выбор! То же самое делали все ваши предшественники.
Остальные шесть трибунов, находившиеся в большом зале, окружили обоих знатных особ и кивали в подтверждение этих слов.
Однако высокий дож не двигался с места. Дрожание его рук передавалось складкам шторы, тяжелая кожаная окантовка тряслась над мозаичным полом. Ропот толпы, доносившийся с улицы, становился все громче.
— Вы лжете, Бонус, — сказал дож и судорожно сглотнул. — Все мои предшественники, все до одного, мертвы. Их ослепили, казнили или просто убили. Потому что народ их не любил. Разве не так?
Тот, к кому обращался дож, фыркнул:
— Если эта правда облегчит для вас попытку выйти к своим подданным, пока еще не поздно, то пусть она восторжествует. И тогда с вами, Джустиниано, все будет по-иному.
Не выдержав дальнейшего пребывания на задворках зала, Мательда протиснулась между собравшихся трибунов к своему отцу, особенно остерегаясь прикоснуться к пахнущему душистой водой Бонусу. Она всеми силами старалась сдержаться, чтобы не заключить отца в объятья и утешить: это немедленно разрушило бы авторитет дожа среди дворян и подавило его уверенность в себе.
— Твои предшественники были слабыми людьми, — умоляющим голосом обратилась Мательда к дожу. — Они думали лишь об одном — как обогатиться. Но ведь ты — Джустиниано Партечипацио! Ты сделаешь Риво Альто центром городов, расположенных вокруг лагуны, и покончишь со спором между франками и византийцами за нашу землю. Ты сможешь удовлетворить их запросы, и мы все станем свободными, и наши корабли будут привозить богатства из дальних стран в нашу лагуну. Выйди из дворца и скажи это своим подданным. И они полюбят тебя. Так же, как люблю тебя я.
Отец выпрямился.
— Из тебя, Мательда, вышел бы намного лучший дож, чем я. Намного лучший, — вздохнул Джустиниано. — Хорошо, я попытаюсь.
Одним движением он отодвинул штору и вышел на узкий балкон.
Толпа стихла. Взгляды сотен пар глаз устремились на дожа, рассматривая остроконечный соrno [5] на его голове, закутанную в желтый шелк худощавую фигуру и синюю ленту с цветочным орнаментом, перекинутую через левое плечо.
А в эти глаза сверху вниз всматривался дож, не будучи уверенным наверняка, что верноподданные не станут его палачами.
 
— Руки! — прошептала Мательда из-за шторы.
Джустиниано поднял руки с открытыми ладонями — исконный жест полной покорности.
— Обратись к ним, — продолжала подсказывать Мательда. — Вспомни, что я только что тебе говорила.
Она хотела повторить эти слова, но не успела: кто-то схватил ее за рукав и оттащил прочь от балкона. Это был Бонус из Маламокко, он возымел наглость прикоснуться к ней! Мательда вскрикнула и пнула его ногой. Он отпустил ее.
— Тихо, девчонка! — напустился на нее Бонус. На его черной накидке блестели серебристые узоры вышивки — цвета семьи Маламокко. — Как ты думаешь, что будет с твоим отцом, если чернь узнает, что государственные дела нашептывает дожу на ухо его собственная дочь?
— Если бы вы знали, что я думаю, трибун, вы лишились бы сна! — Мательда тщетно пыталась обойти Бонуса.
И тут ее отец начал свое обращение к толпе:
— Люди Риво Альто! — воскликнул он, и его голос задрожал. Мательда закрыла глаза, повторяя про себя слова, которые должны были последовать за этим: «Этот город станет центром островов лагуны. Византийцам, франкам и лангобардам недолго осталось повелевать вами…» Но на балконе было тихо. Что делал там ее отец?
Да, он всегда был робким человеком, но ведь он давно знал, что его ожидает этот момент — когда будет необходимо показаться перед народом. Много раз уже это традиционное для Венеции противостояние превращалось в вопрос жизни и смерти. Существовало правило: если народ хранил молчание, это означало, что он отклоняет своего дожа. Если же он ликовал, то новый глава города считался признанным. Триумф или поражение — это зависело от голосов солеваров, рыбаков, бондарей, каменотесов, золотых дел мастеров, ремесленников, изготовлявших колеса и телеги…
Когда с балкона, наконец, раздался голос Джустиниано, от его слов Мательда буквально оледенела.
— Что я могу сделать для вас, мои верноподданные? — спросил дож у людей, собравшихся во дворе. — Что бы это ни было, я позабочусь о том, чтобы вы это получили. Потому что я ваш новый дож, и вы должны любить меня.
В зале стихли все разговоры. Бонус из Маламокко смотрел на Мательду широко открытыми глазами. Двое из трибунов ринулись было к балконной двери, но тут же остановились, осознав, что для какого-либо вмешательства уже слишком поздно. Внизу, во дворе, сначала поднялся ропот, но затем предложение Джустиниано развязало толпе языки:
— Освободи нас от налогов! — выкрикнул кто-то.
— Вызволи Томазо из тюрьмы! — потребовал другой.
Еще кто-то попросил себе должность мастера-солевара. Множество людей настаивало: немедленно сюда эфиопских рабынь и голову императора Византии! Особенного успеха в народе удостоилась идея одного шутника, чтобы каналы раз в месяц наполнялись вином. Многие под балконом уже покатывались со смеху.
Джустиниано, оглянувшись в поисках помощи, искал взглядом свою дочь.
Отец всегда напоминал ей птицу, гордую хищную птицу, владыку воздушных просторов. А сейчас он так съежился, что превратился в ее глазах в воробышка с парализованными крыльями.
— Пропустите меня вперед! — Мательда сжала кулаки. — Пока они не утопили моего отца в лагуне.
Но Бонус уже ни на что не реагировал. Словно окаменев, он смотрел в сторону балкона — туда, где зарождалась очередная катастрофа венецианской политики.
Мательда уже не стала прятаться за шторой, она вышла на балкон и встала рядом с отцом. Из толпы раздался свист. Чей-то огрубевший от алкоголя голос высказал мнение, что новый дож, видимо, хочет подарить народу свою дочь.
— Что ты здесь делаешь? — не поворачиваясь к ней и стараясь не шевелить губами, спросил Джустиниано. — Неужели тебя покинул дух всех святых?
И тут лицо Мательды просветлело — святых! С элегантностью девушки, которая могла родиться только в лагуне, она помахала рукой толпе и послала ей воздушный поцелуй. Затем, подавшись так далеко вперед, как только могла, опираясь грудью на перила, стала всячески приветствовать жителей своего родного города, что-то обещать, выкрикивать, выкрикивать…