Хозяйка Мельцер-хауса

– Каждый получит то, что заслужил, – съязвила Эльза. Похоже, ей было приятно снова найти повод отчитать Ханну.
«Как же подло, – с горечью подумала Ханна. – Как несправедливо! Ведь я не сделала ничего плохого!»
Вдруг ее левая рука сама полезла в пакет и достала из него круглую булочку. А то, что произошло дальше, было ничем иным, как преступлением против кайзера и отечества. Но Ханна не могла иначе. Она держала булочку в руке, укрыв ее под платком, пока они не дошли до стройки. И тут в один миг круглая вкуснятина поменяла своего владельца.
Все это произошло буквально в мгновение ока, и знали об этом лишь двое: Ханна Вебер, помощница кухарки, и русский парень. Подарок быстро исчез у него под курткой.
  
3
 
Уже дважды секретарь Оттилия Людерс стучалась в дверь бюро Пауля, чтобы спросить, не подложить ли молодому господину дров. Но Пауль с усмешкой отказывался – что он, мерзляк, что ли. Там, в цехах, где работали женщины, тоже не топили. Людерс хотела было сокрушенно вздохнуть, но вместо этого поставила ему на письменный стол чашку с эрзац-кофе, хотя он вообще-то ее не просил. Секретарь считала, что в такое холодное зимнее утро просто необходимо выпить чего-нибудь горячего.
– Мило с вашей стороны, фройляйн Людерс!
Пауль откинулся на спинку стула, чтобы критическим взглядом посмотреть на свой чертеж. «Если бы только Якоб Буркард, отец Мари, был жив. Он легко бы набросал чертеж этого станка».
Покачав головой, он взял ластик, что-то исправил, потом с помощью линейки и треугольника добавил к чертежу еще кое-какие детали, после чего удовлетворенно кивнул. Он не был гением, как бедный Буркард, зато он был хорошим практиком и неплохим бизнесменом. Надо попросить Бернда Гундермана из прядильного цеха взглянуть на его чертеж. Много лет назад Гундерман переехал сюда из Дюссельдорфа, где работал у Ягенберга. Тот уже в те времена занимался изготовлением бумажного волокна. Гигантские рулоны бумаги разрезались на полоски шириной от двух до четырех миллиметров, проклеивались на концах и вытягивались в нить. Из таких бумажных нитей можно было ткать материал. В основном это были грубые ткани, которые годились для мешков, переносных и приводных ремней. Из более тонких волокон можно было изготавливать и ткань для одежды. Правда, такой текстиль был весьма неудобен, его нельзя было стирать как обычно, а под дождем он промокал и приобретал совсем непрезентабельный вид. Но в связи с тем, что в рейхе катастрофически не хватало сырья, производство бумажного волокна набирало обороты. Ткацкая фабрика Мельцера была на грани закрытия, вот если бы удалось наладить производство этих волокон…
Ход его мыслей прервал тихий стук в дверь бюро.
– Пауль?
В душу закралось какое-то недоброе чувство. И с чего это вдруг отец постучал в дверь? Обычно он приходил в бюро сына в любое время без предупреждения, как ему заблагорассудится.
– Да, папа. Мне зайти к тебе?
– Нет-нет…
Дверь слегка дернулась, а потом распахнулась настежь, и Иоганн Мельцер вошел в кабинет. После перенесенного два года назад инсульта он сильно исхудал, стал седой как лунь, а его руки непрестанно дрожали. Уже целый год дела на фабрике шли совсем плохо, и это тоже не прибавляло здоровья. А ведь в начале войны фабрика процветала, выпуская хлопчатобумажные и шерстяные ткани для военных униформ. Предприятие имело такое большое значение, что его молодой директор Пауль Мельцер даже был освобожден от службы…
– Пауль, тут почта для тебя.
Мельцер протянул сыну письмо, положил его на чертеж, освещаемый настольной лампой, а затем на шаг отошел от стола. Пауль впился взглядом в строчку с адресом отправителя. Магистрат города Аугсбурга, муниципалитет. Что-то внутри него отчаянно не хотело верить в эту превратность судьбы. Почему именно сейчас, когда он так радовался, что Мари счастливо разрешилась от бремени. Сейчас, когда он строил такие радужные планы.
– Когда пришло? – спросил он и поднес письмо ближе к лампе, чтобы разобрать почтовый штемпель. Письмо никак не могло прийти сегодня, так как было только начало девятого, а почтальон обычно приходил на фабрику около девяти.
 
– Позавчера, – глухо ответил отец. – В суматохе последних дней я забыл отдать его тебе.
Едва Пауль взглянул в отрешенное лицо отца, как сразу усомнился в правдивости его слов, но ничего не сказал. Он взял серебряный нож для писем, аккуратно вскрыл конверт и достал оттуда письмо. Какой-то короткий момент он тешил себя надеждой, что это мог быть простой запрос из муниципалитета, касающийся занятых на фабрике рабочих. Он еще не успел открыть письмо, как ему бросилось в глаза словосочетание «призывной ордер», напечатанное жирным шрифтом. В нем коротко и ясно сообщалось, что в среду, девятого февраля, он должен явиться на военную подготовку. С его особым статусом директора текстильной фабрики было покончено. А то, что он два дня назад стал отцом и теперь должен был оставить свою молодую жену, никого не волновало.
В бюро повисло тягостное молчание: ни Пауль, ни отец не хотели комментировать это сообщение словами, принятыми в таких случаях.
Как бы то ни было, это было правильно и справедливо – каждый должен выполнить свой долг перед отечеством. Но может ли он с радостью отправиться защищать кайзера и Германию, оставив Мари одну с двумя детьми? С другой стороны, трусливо уклониться, в то время как другие клали свои жизни на алтарь отечества, было бы позорно.
– Завтра, – сказал Пауль тихим голосом, в котором проскользнула злая усмешка. – Ну тогда ты принес мне письмо как раз вовремя, не так ли?
Отец кивнул и отвернулся. Он подошел к окну и уставился вниз, на пустой фабричный двор, освещенный четырьмя электрическими лампочками. Медленно светало, и скоро должны были погасить свет.
– Я позвонил медицинскому советнику доктору Грайнеру. Сегодня после обеда ты можешь явиться к нему.
Пауль с досадой вздохнул: что за делишки замышлялись за его спиной…
– И что это даст?
– Он может выдать заключение, что у тебя больное сердце. Или что-нибудь с легкими. Тогда, по крайней мере, тебя не отправят на фронт, Пауль. Ты же нужен нам.
Пауль помотал головой и ответил, что будет служить с честью – он не какой-нибудь жалкий дезертир. К тому же положение германских войск не столь плачевно, хотя во Франции они, пожалуй, немного застряли, но вот Россия уже на грани капитуляции.
– Если верить военным сводкам. – Иоганн Мельцер как-то странно подчеркнул эти слова.
Пауль снова сложил письмо с повесткой, вложил его в конверт и засунул во внутренний карман своего пиджака. Да, это было неизбежно. И поступить надо так, чтобы потом не было стыдно. Не один он получил такой приказ, а тысячи и сотни тысяч молодых людей во всей Европе – почему же именно он, Пауль Мельцер, должен был избежать этой участи?
– До обеда я буду здесь, отец, – произнес он с таким спокойствием, которое удивило его самого. – А время после обеда и вечер хотелось бы провести со своей женой и малышами.
Иоганн Мельцер кивнул. Он очень хорошо понимал сына.
– Не беспокойся, сын мой. Мне будет совсем не трудно снова одному управлять делами. Напротив, я даже рад этому, ведь работа для меня сродни источнику молодости.
– Папа, я закажу бумагорезательный станок. Вот чертежи. И еще специальную прядильную машину, которая будет скручивать бумажные полоски в нити. Взгляни – она будет выглядеть вот так…
Пауль слишком хорошо знал, что отец совсем не признавал эти «дурацкие матерьяльчики из кульков». Ткут из шерсти, шелка, хлопка или льна – но уж никак не из бумаги или целлюлозы.
Иоганн Мельцер не опускался до того, чтобы ткать дешевую эрзац-материю, к которой достаточно присмотреться, чтобы понять, что она никуда не годится. Говорили, что в Бремен из колоний пришли поставки с хлопком, но эти ублюдки оставили все сырье себе, для переработки на своих собственных фабриках.
– Ладно, посмотрим…
– Если война будет продолжаться, то это наш единственный шанс, отец.