Хозяйка Мельцер-хауса

– Абсолютная тишина, – потребовала она. – Никаких разговоров. Мне нужно сконцентрироваться.
Августа отодвинула наполовину пустой стакан и смахнула рукой несколько крошек, чтобы те не помешали разложить карты. Йордан распустила резинку, ловко перебрала пальцами колоду и подвинула ее к Ханне.
– Перемешай.
Ханна не была опытным игроком, и карты то и дело выскальзывали у нее из рук, так что ей приходилось собирать их снова и снова и заново перемешивать. Причем мешала она с большим рвением – в надежде, что таким образом духи будущего обратят на нее внимание.
– Достаточно. Дай мне колоду.
И Йордан начала раскладывать на столе перевернутые карты – одну рядом с другой. По шесть в каждом ряду. Закончив, она подняла голову и пристально посмотрела на Ханну.
– Может, у тебя есть какой-то определенный вопрос?
К сожалению, то, что Ханна хотела узнать о своем будущем, здесь, на кухне, под этими испытующими взглядами, она бы ни за что не произнесла.
– Нет, – сказала она, в то время как ее пылающие румянцем щеки выдавали ложь. – Просто расскажите все, что вы можете увидеть.
Прикинув про себя, Мария Йордан начала отсчитывать разложенные карты. Каждую седьмую карту она открывала, а доходя до последнего нижнего ряда, снова начинала сверху.
– Валет пик… короткая дорога. Червовый король… О, Пресвятая Дева Мария, тут и девятка. Один, два, три, четыре, пять, шесть… дама буби. А к ней девятка пик…
Как завороженные все уставились на указательный палец Йордан. Подсвечиваемый зеленоватым светом, он скользил от одной карты к другой и при каждом прикосновении издавал звук, похожий на постукивание. Когда она открывала карту, то сначала прикрывала ее правой рукой, выжидая секунду, и только потом открывала изображение.
– Что, все так ужасно? – спросила запуганная Ханна.
– Все плохо, – сказала Йордан мрачным тоном. – Появится мужчина, молодой, черноволосый и бессовестный. Он принесет тебе много бед, Ханна. Будешь плакать. Он принесет тебе несчастье…
Зеленоватый палец указал на валета пик, карту с изображением симпатичного молодого человека с темно-каштановыми волосами до плеч, кокетливыми усами и приветливыми карими глазами. Это он принесет ей беду?
– Девятка, – вздохнула Йордан. – Ах, эта чертова девятка. Ты останешься совсем одна, бедняжка. И никто тебе не поможет. Он бросит тебя, и ты будешь проливать по нему горькие слезы…
– Да прекратите нести девчонке всякую ахинею! – проворчала повариха.
– П-с-с-с! – рассердилась Августа.
– Раз вы мешаете, я вынуждена прекратить сеанс, – сказала Йордан, зло покосившись на Брунненмайер. – Но в этом случае все равно выплачивается полная сумма гонорара.
– Пожалуйста, продолжайте! – умоляла Ханна. – Пожалуйста! И что, он больше не вернется, этот черноволосый?
Йордан снова начала считать, то тут, то там открывая одну карту, как бы выведывая ее тайный смысл.
– А вот тут женщина… с большой властью, очень влиятельная. Она его приворожит. Тут будет роковая связь. Черный валет исчезнет… А вот крестовый туз… несчастье. Может, даже смерть…
Ханна замерла. Она наблюдала за Йордан как заколдованная. Та снова и снова касалась кончиком пальца дамы буби, потом водила туда-сюда между крестовым тузом и девяткой пик и наконец остановилась на червовом короле.
– Но в конце победит любовь, – заключила она и в изнеможении откинулась на спинку стула. – После дождя появится солнечный свет. За печалью последует радость, а потом и благополучие…
– Аминь! – пробурчала повариха.
– А мне ты сказала то же самое, – выпалила Августа и недоверчиво взглянула на Йордан.
– Ну и что? Может, ты недовольна своим Густавом?
– Нет, довольна.
Эльза тоже вспомнила, как Йордан два года назад пророчила ей большую любовь, которая до сих пор не случилась.
– Придет, придет, Эльза. В один прекрасный день и у тебя будет любовь…
Мария Йордан собрала карты, сложила их и связала резинкой, потом правой рукой придвинула монеты к краю стола, откуда они упали в ее раскрытую левую ладонь. Напоследок она сняла с лампы зеленоватый шелковый платок, вернув кухне привычное вечернее освещение.
 
– Ну, благодарю за приятное общество и желаю всем спокойной ночи.
Крус, 5 марта 1916 года
Моя любимая Мария!
Благодарю тебя за твое письмо от 24.02., после череды тяжелых дней оно придало мне новые силы и надежды. Должна была начаться эта злосчастная война, чтобы я узнал, какие чудесные, нежные письма может писать моя любимая. Теперь я с тоской жду следующей почты. Как только ее получу, постараюсь сразу же написать тебе.
За прошедшие дни мы продвинулись в оккупированную Францию и расквартировались на одной уединенной кондитерской фабрике. Необходим отдых, особенно нашим верным коням, сейчас они выглядят такими истощенными, что на них просто страшно смотреть. Случались такие дни, когда они везли нас с утра до вечера – без еды и воды. У их всадников тоже не лучшие времена, им постоянно приходится добывать пропитание и питье. Это чудовищно – отбирать последний кусок хлеба у несчастных крестьян. Но что здесь в полку никогда не переводится, так это выпивка. Шампанское и красное вино просто льются рекой. Мы научились ценить алкоголь: он помогает побороть мрачное настроение, заменяет еду и дает новые силы.
На огневых позициях пока были не часто, но кто опаснее всего, так это франтиреры – вольные стрелки, партизаны, стреляющие в наших патрульных из засады. Кругом одна разруха, сожженные деревни, разбитые дома, опустошенные сараи. Наши полки оставили в этой стране заметные следы и все еще продолжают их оставлять. Всего лишь две недели назад я хотел быть солдатом и верноподданным нашего кайзера – но сейчас я всем сердцем против, особенно при виде бесчинств и разорений на оккупированной территории.
Однако давай думать о будущем, моя любимая, давай надеяться, что это продлится не так долго и что скоро мы снова заключим друг друга в объятия. Пиши мне, как только сможешь, каждую свободную минуту, хоть несколько слов. Когда я читаю твои письма, рассматриваю твой красивый упрямый почерк, меня охватывает такое чувство, будто я вижу тебя перед собой, будто слышу твой голос. Я так люблю, когда ты, наклонив голову, лукаво подмигиваешь мне своими темными глазами. Я люблю твой смех. Твою легкую походку. Твои маленькие ножки и еще много чего такого, о чем я не буду писать, но чем заполнены все мои сны.
Целую тебя тысячу раз.
Твой Пауль.
Аугсбург, 10 марта 1916 года
Любимый мой!
Для верного и доблестного солдата нашего кайзера ты пишешь довольно сумбурные вещи про мои маленькие ножки и озорной прищур глаз, как ты это называешь. И это пишет с фронта солдат императорского полка? Смею надеяться, что эти письма никто не открывает и не читает, иначе я сквозь землю провалюсь от стыда.
Лучше напиши нам, дошли ли до тебя все те посылки, что мы тебе отправили, или они где-то затерялись. Батарейки, накидка от дождя, нижнее белье, пена для бритья, булавки, носки и много-много рисунков, которые я сделала для тебя. А еще банки с печеньем и джемом. Напиши нам, любимый, все ли дошло до тебя, ведь мы хотели бы помочь тебе питаться не только красным вином и шампанским.
Здесь все идет свои обычным чередом, два наших маленьких крикуна сосут очень усердно и так быстро подрастают, что это надо видеть своими глазами. Они уже заняли твое место на нашем супружеском ложе и освободят его только тогда, когда ты, любимый, вернешься к нам. Я не нашла лучшего средства от одиночества – этого тягостного, тяжелого ощущения по утрам, какого-то неопределенного еще в полусне, которое мне говорит: «Ты проснешься одна. Он уехал, уехал бесконечно далеко отсюда, он на вражеской земле, и одному Богу известно, когда он снова будет с тобой».
Прошу тебя всем сердцем – будь поосторожнее, думай о своей жизни, не ищи опасностей и никогда не веди себя легкомысленно. Бесконечно жаль, что эта война приносит людям так много бедствий и разрушений, и неважно, кто они – французы, сербы, русские или немцы. Берегись этих стрелков, франтиреров, и, пожалуйста, не пей много красного вина, ведь это так важно, чтобы ты сохранил ясный ум, мой любимый, так как я хочу, чтобы ты вернулся ко мне здоровым и невредимым.