Мистер Слотер
— В чем нет необходимости.
— Есть, — возразил Грейтхауз с капелькой прежнего огня. — Я хочу, чтобы ты знал: будь я на ногах и в здравом уме, я бы ни за что не дал тебе его преследовать. Никогда. Приказал бы бросить это тут же на месте — и все. Ты невероятно рисковал, Мэтью. Видит Бог, тебе невероятно повезло, что ты жив.
— Это правда.
— Я не стану спрашивать, и ты не обязан рассказывать. Но я хочу, чтобы ты знал… преследовать Слотера — это был такой храбрый поступок, какого я за всю жизнь не совершал. Но черт побери, ты посмотри на себя! Все та же бледная глиста! — Грейтхауз залпом допил вино. — Ну, может, пожестче стал, — признал он, — но та же глиста, что была.
— И мне все еще нужен телохранитель?
— Тебе нужен опекун. Узнай миссис Герральд, она бы…
Он замолчал и покачал головой.
— Она бы — что? — спросил Мэтью.
— Она бы сказала мне, что я полный идиот, — ответил Грейтхауз, — но она бы знала, что в тебе не ошиблась. Лишь бы ты оставался живым, чтобы ее инвестиции не пропали в ближайшие месяцы.
Мэтью вспомнил, как миссис Герральд говорила ему, что работа решателя проблем означает умение быстро думать в опасных ситуациях, иногда держать в руках собственную жизнь, а иногда вручать ее в чужие руки. Но решил Грейтхаузу об этом не напоминать.
— Кстати, об инвестициях, — сказал Грейтхауз. — Есть работа, которую ты можешь для меня сделать. Или, точнее, попытаться сделать. Ты знаешь, я тебе рассказывал о ситуации с Принцессой Лиллехорн, другими женщинами и доктором Мэллори? Ну так вот, из-за теперешних своих осложнений я какое-то время буду не работоспособен, и был бы весьма тебе признателен, если бы ты взял дело себе. Вопрос в том, почему Принцесса встречается с ним три раза в неделю и приходит домой раскрасневшись и в поту, как говорит Лиллехорн. И еще четыре женщины, то же самое, и знаешь, что они говорят мужьям? Что это лечебные процедуры. И больше не говорят ни слова, а Принцесса Лиллехорн угрожает прекратить выполнение супружеского долга, если Гарднер не оплатит счет Мэллори.
— Хорошо, я спрошу доктора Мэллори.
— Ошибка. Что он тебе скажет, если он их пялит у себя и задней комнате?
— Может, он их пялит в передней комнате.
— Ты не понял. Поговори с его женой и посмотри, не появится ли к нему подход. Если он играет на арфе любви с пятью женщинами три раза в неделю, она должна что-то знать. — Он встал, опираясь на трость. — Мои заметки у меня в столе. Глянь на них завтра.
— Так и сделаю.
— Позавтракаем завтра у Салли Алмонд? Я думаю, туда должны привезти этих потрясающих острых колбас.
— Я бы на это не рассчитывал. Да и в любом случае они не в моем вкусе, — ответил Мэтью. — Но позавтракать — это хорошо. Я угощаю.
— Чудеса не прекращаются. В семь тридцать? — Он нахмурился. — Нет, лучше в восемь тридцать. Последнее время у меня утра стали долгими.
— В восемь тридцать.
— Договорились. — Грейтхауз двинулся к выходу, но остановился, повернулся и встал над Мэтью. — Я слышал, что ты мне говорил про найденные деньги, — сказал он тихо. — Восемьдесят фунтов в золотых монетах, в шкатулке в имении Чепела. Ты их нашел в свое личное время. И они твои, без вопросов. Я бы поступил точно так же. Но все равно ты мне заплатишь все, что должен. И завтра угощаешь завтраком. Слышишь?
— Слышу.
— Ну, до завтра.
Грейтхауз остановился у выхода, снял с крюка шерстяную шапку и завернулся в плащ. Потом вышел из «Галопа», направляясь домой.
Через некоторое время Мэтью допил вино и решил, что ему пора. Он попрощался с друзьями, взял треуголку и теплый серый плащ, завернулся, потому что ночь была прохладна. Вышел из «Галопа», но направился не на север к своему жилью за домом Григсби, а на юг. Было у него одно дело.
Письмо, лежащее в кармане, он выучил наизусть.
Начиналось оно с даты и названия города: Бостон, пятнадцатое августа. А дальше следовал такой текст:
Дорогая миссис Такк,
Прошу Вас выполнить обычные приготовления, касающиеся некоего Мэтью Корбетта из города Нью-Йорка в колонии Нью-Йорк. Да будет Вам известно, что мистер Корбетт проживает на Квин-стрит в — боюсь, это не шутка, — в молочной, находящейся за домом мистера Григсби, местного печатника. Да будет Вам также известно, что профессор здесь недавно был после окончания неудачного проекта Чепела и что он вернется на остров в середине сентября.
Профессор желает разрешения этого вопроса к последней неделе ноября, поскольку мистер Корбетт признан потенциальной опасностью. Как и всегда, мы преклоняемся перед Вашим опытом в этих делах чести.
И подпись:
то письмо лежало в ларце миссис Такк среди будничных деловых документов — таких, как расчеты с агентами, доставляющими колбасы по заказу к Салли Алмонд в Нью-Йорке и в таверны «Гостиница сквайра» и «Старое ведро» в Филадельфии, а также — что интересно — в гостиницу «Под грушей» в Хоорнбеке на Филадельфийском большаке. Агенты эти, которых посетил достойный и суровый констебль из Никольсберга, оказались местными жителями, которых наняла миссис. Они были поражены, что кто-то мог убить миссис Такк и Кочана и сжечь ее усадьбу. Но да, лихие сейчас времена, и да хранит Господь Никольсберг.
И еще в ларце лежало с полдюжины белых карточек, таких же, как получил Мэтью во второй неделе сентября, только на этих не было кровавого отпечатка.
Вот уж точно дела чести.
Он пытался в этом разобраться. Самое большее, что он мог понять, — что миссис Такк получила приказ от профессора Фелла или кто там этот Сирки выполнить указанные приготовления. Это значило, вероятно, что она дала Кочану — или кому-то неизвестному? — карту и посадила его на пакетбот из Филадельфии. Потом, в зависимости от настроения профессора, проходило то или иное время, которое отводилось намеченной жертве, чтобы дрожать от страха. Только в случае Мэтью профессор велел решить вопрос к концу ноября, то есть этого самого месяца. Дабы устранить потенциальную опасность.
Мэтью не знал, это комплимент или оскорбление. И еще ему не понравилось, что они смеются над его домом.
Он прошел на юг по Брод-стрит, миновал Сити-Холл. В окнах мансарды горел свет. В небе, мерцая, переливались звезды, и Мэтью подумал в этой прохладной тишине, сидит ли сейчас Зед там, наверху, завернувшись в одеяло, вспоминая ночи, проведенные среди родных и любимых под теми же небесными знаменами.
По углам улиц горели фонари на деревянных столбах. Констебли расхаживали с зелеными лампами. Мэтью увидел одну неподалеку от Бродвея — лампа качалась туда-сюда, освещая уголки и закоулки. Он повернул направо на Стоун-стрит, вытащил из кармана ключ, взятый из дома, и отпер дверь дома номер семь.
Зажег огниво, стоящее на столе возле двери, и его пламенем коснулся фитилей трех свеч в подсвечнике на том же столе. Запер дверь, взял канделябр и поднялся по крутой лестнице.
Добравшись доверху, услышал, как что-то стукнуло по дереву. Призраки с ним здоровались — по-своему.
Миновав внешнюю комнату с ее ячейками по грудь и окнами на Большие Доки, Мэтью вошел в другую дверь, за которой стояли столы его и Грейтхауза. Дверь он оставил открытой, зажег четыре свечи из восьми, закрепленных в кованой люстре над головой. Окна, не заслоненные ставнями, открывали вид на Нью-Йорк к северо-западу. В комнате стояли три деревянных каталожных шкафа и был небольшой камин из грубых серых и коричневых камней — ему еще предстояло поработать, когда начнутся настоящие холода. Приятно вернуться домой.
Тройной канделябр Мэтью поставил на свой стол. Радуясь возвращению, он посмотрел в окно на приятный вид — огоньки ламп, рассеянные по городу. Потом снял шляпу и плащ, повесил на крюк, расположился за столом, вытащил из кармана письмо Сирки к Такк и разгладил. Открыл верхний ящик стола, вытащил лупу — подарок Кэтрин Герральд — и стал тщательно изучать почерк.
Мужская рука, решил он. Беглая, да, но почти без завитков, если не считать росчерка под подписью. И что за имя такое — Сирки? И что значит «вернется на остров в середине сентября»? Видно было, где перо приостанавливалось — там чернила лежали гуще. Лист сложен вчетверо, под размер конверта. Бумага светло-коричневая, не такая толстая, как пергамент. Мэтью держал ее под светом свечи, и тут заметил что-то, заставившее его перевернуть лист и посмотреть снова.