Мистер Слотер

— Помню, я об этом читал, — кивнул Мэтью. Он раздобывал экземпляры «Газетт» у приезжающих пассажиров, то есть читал их как минимум через три месяца после выхода.
— Врач узнал описание Картера и обратился к констеблю Короны. Но, как я уже сказал, Слотер к тому времени находился у нас. Он был слишком… слишком буен, чтобы держать его у квакеров.
— Можно подумать, вы лучше, — фыркнул Грейтхауз. — Я бы его каждый день кнутом порол.
— Говорят о тебе в твоем присутствии так, будто ты пятно на обоях, — заметил Слотер, ни к кому не обращаясь.
— А почему он вообще оказался в учреждении у квакеров? — спросил Мэтью.
— Он, — заговорил Слотер, — был там, потому что его арестовали на Филадельфийском большаке за разбой. Он решил, что ему не подходит заключение в мрачной квакерской тюрьме, и потому он — бедный заблудший дурачок — должен натянуть на себя личину сумасшедшего и лаять собакой, что и проделал перед судом дураков. Таким образом, он, к своему удовлетворению, был помешен в академию безумцев на… сколько же это вышло? Два года, четыре месяца и двенадцать дней, если его математические способности не подвели его.
— Это еще не все, — добавил Хальцен, выпуская табачный дым. — Он четыре раза пытался удрать из квакерского учреждения, избил двух других пациентов и чуть не откусил палец доктору.
— Он мне зажал рот рукой. Невероятная грубость.
— Здесь Слотер ничего такого не пытался делать? — спросил Грейтхауз.
— Нет, — ответил Рэмсенделл. — На самом деле, пока мы не узнали о Тоде Картере, он так себя хорошо вел, что ему даже позволили работать, за что он отплатил черной неблагодарностью, попытавшись задушить бедную Марию там, в красном сарае. — Доктор показал в сторону дороги, ведущей к хозяйственным постройкам за больницей, которую Мэтью помнил по прошлым посещениям. — Но его вовремя поймали и наказали должным образом.
Грейтхауз презрительно скривился:
— Это как? Отобрали у него душистое мыло?
— Нет, подвергли одиночному заключению до тех пор, пока не решим, что его можно выпустить к остальным. Там он пробыл всего несколько дней, когда вы видели в окне его лицо. Но тут к нам приехали от квакеров, которые получили письмо от своего врача из Лондона на мое имя, объясняющее ситуацию. После чего его держали отдельно.
— Похоронить его надо было отдельно, — подытожил Грейтхауз.
Мэтью смотрел на Слотера, хмуря лоб, будто его беспокоили другие вопросы.
— У вас есть жена? Или какие-нибудь родственники?
— Оба ответа отрицательны.
— Где вы жили до ареста?
— То здесь, то там. Больше там.
— А работали где?
— На дороге, мистер Корбетт. Мы с моим партнером отлично действовали и неплохо жили собственным проворством и богатством путешественников. Да упокоит Господь душу Уильяма Рэттисона.
— Его сообщник, — пояснил Хальцен, — был убит при последней их попытке ограбления. Видно, даже у квакеров кончается терпение, и они в один из дилижансов от Филадельфии до Нью-Йорка посадили вооруженных констеблей.
— Скажите, — обратился Мэтью к Слотеру, — вам с Рэттисоном случалось убивать, когда вы… жили собственным проворством?
— Никогда. Ну, случалось мне или Рэтси дать кому-нибудь по голове, кто начинал невежливо разговаривать. Убийства не входили в наши намерения — в отличие от денег.
Мэтью потер подбородок. Что-то все же его в этом во всем беспокоило.
— И вы решили лучше поселиться до конца дней в сумасшедшем доме, чем предстать перед судьей и выслушать приговор… скажем, клейма на руку и три года тюрьмы? Это потому что вы считали, будто из сумасшедшего дома сбежать легче? И почему сейчас вы так охотно покидаете его, не пытаясь даже отрицать обвинения? В конце концов, тот квакерский врач мог ошибиться?
На губах у Слотера снова мелькнула улыбка — и медленно погасла. Отстраненное выражение глаз так и не изменилось.
— Дело в том, — произнес он, — что я никогда не лгу людям, которые не дураки.
— То есть людям, которых нельзя одурачить, — буркнул Грейтхауз.
— Я сказал, что хотел сказать. И в любом случае меня отсюда вывезут, доставят на корабль и отправят в Англию. Я предстану перед судом, меня опознают свидетели, заставят показать могилы трех очень красивых, но очень глупых барышень и вывесят под гогот толпы на виселице — в любом случае. Так зачем же мне не быть правдивым и марать свою честь перед такими профессионалами, как вы?
  
— А не в том ли дело, — предположил Мэтью, — что вы полностью уверены в том, что сбежите от нас по дороге? Даже от таких профессионалов, как мы?
— Это… это мысль. Но, дорогой мой сэр, не осуждайте ветер за желание дуть.
Грейтхауз вложил ордер на передачу и копии обратно в конверт.
— Мы его забираем, — произнес он довольно мрачно. — Остался вопрос денег.
— Вечный вопрос, — быстро вставил Слотер.
Рэмсенделл подошел к столу, выдвинул ящик и достал матерчатый мешочек.
— Два фунта, насколько я помню. Пересчитайте, если угодно.
Мэтью видел, что у Грейтхауза было большое искушение именно так и поступить, когда мешочек лег ему на ладонь, но желание как можно быстрее покинуть сумасшедший дом оказалось сильнее.
— Нет необходимости. На выход! — скомандовал он заключенному и показал на дверь.
Когда они шли к фургону — первым Слотер, за ним Грейтхауз, дальше Мэтью и два доктора, — из окон центрального здания послышались вой и улюлюканье. К решеткам прижались бледные лица. Грейтхауз не сводил глаз со спины Слотера. И вдруг невесть откуда взявшийся Джейкоб зашагал рядом с Грейтхаузом, с надеждой спрашивая:
— Вы приехали отвезти меня домой?
Грейтхауз на секунду заледенел. Мэтью у него за спиной тоже сам почувствовал, как замер.
— Милый мой Джейкоб, — ответил Слотер ласковым сочувственным голосом, и красная искорка мелькнула у него в глазах. — Никто не приедет отвезти тебя домой. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Ты до конца дней своих останешься здесь и умрешь в этих стенах. Потому что, милый мой Джейкоб, все тебя забыли и никто никогда за тобой не приедет.
Джейкоб со своей обычной полу-улыбкой ответил:
— Я слышу у себя в голове…
И тут что-то дошло до него, кроме музыки, потому что улыбка его треснула, словно череп в тот роковой день несчастья. В расширенных глазах отразился ужас, будто Джейкоб снова увидел летящее на него лезвие двуручной пилы и знал уже, что увидел слишком поздно. Рот у него раскрылся, застывшее лицо побледнело, как у тех, кто вопил за решетками. В тот же миг доктор Хальцен оказался рядом, положил руку ему на плечо, обнял и сказал почти на ухо:
— Джейкоб, пойдем, пойдем со мною, чаю выпьем. Пойдем?
Джейкоб позволил себя увести, но лицо у него было отрешенным.
Слотер смотрел им вслед. Мэтью заметил, что убийца поднял голову выше, будто гордясь хорошо сделанной работой.
— Ботинки снять, — велел Грейтхауз.
— Простите, сэр?
— Снимай ботинки. Быстро.
С некоторыми затруднениями из-за связанных рук Слотер разулся. Грязные ноги с кривыми ногтями выглядели не слишком приятно, да и воздух тоже не насытили ароматом.
— Брось в колоду.
Слотер посмотрел на Рэмсенделла, но тот не сделал попытки вмешаться. Бумаги подписаны, деньги переданы. Этот негодяй к нему больше отношения не имеет.
Слотер подошел к поильной колоде, бросил туда ботинки один за другим.
— Мне-то, в общем, безразлично, — сказал он. — Но лошадок жалко.
И улыбнулся Грейтхаузу улыбкой святого великомученика.
Грейтхауз подтолкнул Слотера к фургону. Потом вытащил из-под сиденья пистолет, взвел курок и, стоя за спиной арестанта, приставил дуло к его левому плечу.
— Доктор Рэмсенделл, я полагаю, он был тщательно обыскан в поисках возможного оружия?
— Вы сами можете видеть, что на одежде нет карманов, и тело тоже осмотрели.
— Это было восхитительно, — вздохнул Слотер. — Но радость заглянуть мне в задницу они оставили вам.
— Снимите наручники, — сказал Грейтхауз.