Злой рок. Политика катастроф
И как бы настойчиво мы ни делили катастрофы на природные и рукотворные, при их рассмотрении в более широком контексте становится ясно, что демократические институты сами по себе не являются достаточной защитой ни от одного из видов бедствий, – особенно от тех, которые подчиняются не нормальному распределению, а степенным законам.
Демократия и война
Как многие другие государственные деятели того времени, Черчилль поддался соблазну сравнить Первую мировую войну со своего рода стихийным бедствием. В книге «Мировой кризис» (1923) он писал об этом так:
Не следует полагать, будто в те дни взаимодействие народов походило на движение фигур на шахматной доске… [то были] непомерные организации сил, и активных, и скрытых, которые, подобно планетарным телам, не могли сблизиться в пространстве, не вызвав при этом сильнейшего магнитного отклика. Стоило им оказаться рядом друг с другом, как начинали вспыхивать молнии, а в определенной точке взаимное притяжение могло сорвать их с прежних орбит и вовлечь в страшное столкновение… В таких сложных и тонких связях любой резкий маневр какой бы то ни было стороны мог разорвать сдерживающие всех ограничения и ввергнет Космос в Хаос[693].
Дэвид Ллойд Джордж, занимавший в годы войны пост премьер-министра, в своих мемуарах писал о «шторме» и «катастрофе». «Народы неудержимо катились в пучину войны, не испытывая при этом ни страха, ни отчаяния… [Они] бросились в войну»[694][695]. В действительности Первая мировая война не была стихийным катаклизмом. Не была она и случайностью. Она началась потому, что генералы и политики с обеих сторон просчитались. Германия не без оснований полагала, что русские обгоняют их в военном отношении, и рискнула нанести превентивный удар, прежде чем стратегическая пропасть стала бы еще шире. Австрия не смогла понять, что давление на Сербию (возможно, полезное в борьбе против балканского терроризма) втянет ее во всеевропейский пожар. Русские сильно переоценили свою военную мощь, почти как немцы, а также проигнорировали сигналы, указывающие на то, что политическая система не перенесет еще одного конфликта, подобно проигранной в 1905 году войне с Японией. Только у французов и бельгийцев не было выбора. Немцы вторглись на их территорию. Им пришлось драться.
Британцам тоже случилось ошибиться. В то время английское правительство считало, что вмешательство было вопросом соблюдения обязательств: немцы нарушили условия договора 1839 года, провозглашающего нейтралитет Бельгии, который подтвердили все великие державы, в том числе и Пруссия. На самом деле Бельгия стала удобным предлогом. Либералы поддержали войну по двум причинам. Во-первых, они боялись поражения Франции. Они воображали кайзера новым Наполеоном, который хочет раскинуть свои сети на весь континент, угрожая побережью Ла-Манша. Может, эти страхи были обоснованными, а может, и нет. Но если Англии и правда было чего опасаться, то либералы не сделали достаточно для того, чтобы удержать немцев, и консерваторы были вправе потребовать введения всеобщей воинской повинности. Второй причиной отправиться на войну была внутренняя политика, а не далеко идущие стратегические соображения. С момента своего триумфа в 1906 году либералы теряли поддержку избирателей. После 1910 года они оставались у власти лишь благодаря сторонникам движения за ирландский гомруль. К 1914 году правительство Герберта Асквита оказалось на грани падения, поскольку ольстерские протестанты с оружием в руках выступали против дублинской автономии. Принимая во внимание провал внешней политики, направленной на предотвращение европейской войны, Асквиту и его кабинету следовало уйти в отставку, однако либералов страшило возвращение в оппозицию. Более того, они боялись возвращения к власти консерваторов. Так что либералы пошли на войну отчасти, чтобы удержать тори подальше от парламента, – ведь иначе несколько членов кабинета, в том числе и Черчилль, ушли бы с постов и правительство просто перестало бы существовать. В двух словах, главная стратегическая проблема заключалась в том, что министр иностранных дел, либерал, неофициально обязал Великобританию принять участие в конфликте, если Германия нападет на Францию. Вот только его партия последовательно выступала против призыва на военную службу, а создать крупную армию, способную остановить немцев, позволял только призыв. Вступление Великобритании в войну в 1914 году было прямым следствием демократической политики. Однако война пользовалась настоящей поддержкой народа. Тех, кто осуждал вмешательство страны в конфликт (скажем, шотландец-социалист Джеймс Макстон) – были презираемым меньшинством. Однако приверженность европейским обязательствам и отсутствие надежного военного потенциала привели к наихудшему из возможных итогов: войска, которым надлежало победить огромную и прекрасно обученную германскую армию, приходилось созывать и готовить, когда бои уже шли.
В XX веке война погубила намного больше англичан, чем ядовитый туман (не говоря уже о голоде). И демократия, что примечательно, совершенно не смогла этого предотвратить. Конечно, в 1914 году Великобритания еще не была полноценной демократией в современном смысле этого слова, поскольку женщины по-прежнему не имели права голоса, а для мужчин действовали имущественные цензы. Но в 1910 году, когда прошли последние довоенные выборы, голосовать могли почти 7,8 миллиона мужчин – примерно три пятых от всего взрослого мужского населения страны. В Германии избирательное право отличалось более широким охватом: на выборах в имперский парламент (Рейхстаг) право голоса имели все взрослые мужчины, – но полномочия законодателей были ограничены сильней, чем в Соединенном Королевстве, а канцлер и государственные секретари отчитывались перед императором (кайзером); он же мог их сместить. Тем не менее демократические элементы, присутствующие в конституции обоих государств, не помешали Великобритании и Германии начать долгую и кровавую четырехлетнюю войну – якобы из-за запутанной истории с нарушенным нейтралитетом Бельгии.
Военным катастрофам 1914–1918 годов можно было бы посвятить целую книгу (сразу же вспоминаются Кут-эль-Амара и Галлиполи), но для наших целей хватит и сражения, с которым англичане знакомы лучше всего: битвой на Сомме. То был момент истины. Армию, созванную после объявления войны, бросили в бой на хорошо укрепленные позиции немцев. Сомму по праву помнят как одну из самых страшных трагедий в британской истории. В первый день наступления, 1 июля 1916 года, Британские экспедиционные силы потеряли 57 тысяч человек, и из них 19 тысяч – убитыми. Смысл этой цифры станет яснее, если сказать, что у немцев, занимавших оборону, погибло всего восемь тысяч бойцов. И это было лишь начало – битва на измор продлилась четыре месяца, и ее жертвами стали около 1,2 миллиона английских, французских и немецких солдат. Союзники продвинулись самое большее на семь миль (ок. 11 км).
На то, сколь ужасна была битва при Сомме, указывает и обилие порожденного ею черного юмора. Еще в 1916 году сослуживцы Зигфрида Сассуна шутили, что ездят поездом из Англии на фронт, точно с окраины в городскую контору. Год спустя кто-то из офицеров подсчитал, что при темпах продвижения, достигнутых на Сомме, на хребте Вими и в Месене, войска достигнут Рейна в 2096 году[696]. В 1969 году битва на Сомме стала мишенью для антивоенной сатиры в фильме «О, что за чудесная война!». Двадцать лет спустя телесериал «Черная гадюка идет вперед» (Blackadder Goes Forth) издевался еще язвительнее («Хейг намерен совершить еще одно колоссальное усилие – и передвинуть свой домашний бар на шесть дюймов ближе к Берлину!»). Образ британских солдат, представших как «львы, ведомые ослами» – или как «мясники и головотяпы», – накрепко врезался в память[697]. О том, что подобных сражений можно было избежать, говорили еще с тех пор, как Черчилль попытался выиграть войну и разгромить османскую армию при Галлиполи, но потерпел фиаско. Бэзил Лиддел Гарт, трижды раненный и отравленный газом на Сомме, утверждал, что англичане могли одолеть Германию, не вовлекая свою страну в долгий и кровавый «континентальный пат». Он утверждал, что непрямой подход с опорой лишь на силу военно-морского флота и армию с «ограниченной ответственностью» обошелся бы гораздо дешевле.