Злой рок. Политика катастроф

 
 
 
 
«Так это делали немцы в Шато-Тьерри» (Во время недавней войны в боях погибло около 1000 человек из Северной Каролины.) и «Так это жители Северной Каролины делают у себя дома» (13 644 жителя Северной Каролины умерли прошлой осенью и зимой в результате эпидемии гриппа – болезни, передающейся через слюну!)
В этом есть жестокая ирония, но в отличие от других подобных эпидемий грипп 1918 года лишил жизни непомерно многих молодых – как и война, которая ему предшествовала и позволила распространиться. Из 272 500 мужчин, погибших от гриппа в США, примерно 49 % были в возрасте от 20 до 39 лет; только 18 % были моложе 5 лет и 13 % – старше 50[574]. Конечно, самые молодые – и самые старые – были (как обычно) весьма уязвимы перед болезнью, так что все страны, для которых доступны возрастные коэффициенты смертности, зафиксировали примерно W-образную кривую распределения; это справедливо для Австралии, Индии, Новой Зеландии, Южной Африки и Соединенного Королевства, где 45 % всех погибших граждан были в возрасте от 15 до 35 лет[575]. Убивал не столько сам вирус гриппа, сколько иммунная реакция на него. Это казалось противоестественным, но у людей с более сильной иммунной системой риск умереть был выше, чем у тех, у кого она была слабее. Хорошую иллюстрацию того, как пандемия повлияла на молодых людей, а также яркое описание мучительных галлюцинаций, которые переживали больные, можно найти в повести Кэтрин Энн Портер «Бледный конь, бледный всадник» (1937), краткой истории любви военных лет, жестоко прерванной вирусом-убийцей[576].
Холера имела классовые предпочтения. Грипп, как считалось, – нет. В Англии начальник центрального бюро регистрации актов гражданского состояния утверждал, что частота встречаемости испанского гриппа менялась «в явной зависимости от социального класса, хотя и не слишком сильно». Его коллега, занимавший такую же должность в Шотландии, уверял, что «самой неординарной чертой распределения смертности» стала ее «универсальность»[577]. В Times писали так: «…участь горожан была не легче той, какая выпадала крестьянам; белые справлялись с болезнью не лучше черных или желтых; жители заснеженных гор – не успешней обитателей тропических джунглей. Иммунитетом к этому умерщвлению – и то относительным – обладали только самые юные и самые старые. Казалось, они, и только они, не возбуждали у чудовища аппетита»[578]. На самом деле в Британской империи жертвы болезни весьма различались, но к разделению на классы это не имело почти никакого отношения. Отмечалась более высокая смертность в беднейших, наименее благоприятных для здоровья районах Лондона, но корреляция с нищетой вовсе не была сильной. В Тайнсайде самый тяжелый удар пришелся на города Хебберн и Джарроу – но в них просто жило много моряков и рыбаков, работающих на кораблях и лодках и в силу своих занятий более уязвимых перед вирусом. Впрочем, в Новой Зеландии маори погибло примерно вдвое больше, чем белых[579]. Среди инуитов и других представителей коренного населения Канады смертность также была намного выше, чем среди канадцев с европейскими корнями.
В США обстановка разнилась в зависимости от регионов[580]. Уровень заболеваемости варьировался очень широко, от 18,5 % в Нью-Лондоне, штат Коннектикут, до 53,5 % в Сан-Антонио, в целом же он составлял 29,3 % – тем самым коэффициент летальности при заражении равнялся 1,82 %[581]. В Индиане и штате Нью-Йорк уровень смертности втрое превышал уровень обычного года, в котором не случалось пандемии, а в Монтане в 1918 году он был в шесть раз выше нормы. Серьезно пострадали также Колорадо, Мэриленд и Пенсильвания. Все города с самым высоким в том году уровнем смертности (Питтсбург, Скрэнтон, Филадельфия) располагались в Пенсильвании, а с самым низким (Гранд-Рапидс, Миннеаполис, Толедо) – на Среднем Западе. По непонятным причинам в Дариене и Милфорде, штат Коннектикут, ни один человек не умер. Если считать по всем городам, то уровень смертности от гриппа в 1918 году более чем вдвое превышал норму, но в Мемфисе, Сент-Луисе и Индианаполисе он оказался примерно втрое выше, а в Нэшвилле и Канзас-Сити – вчетверо. Среди белых людей смертность, как правило, была ниже, чем среди чернокожих, но в дни пандемии гриппа в 1918 году эта разница сократилась. Исследование, проведенное Службой общественного здравоохранения США в девяти городах летом 1919 года и затронувшее более 100 тысяч человек, показало, что уровень смертности белых людей среди «очень бедных» был примерно вдвое выше, чем среди «состоятельных» и тех, кого относили к имеющим «средний достаток»[582].
 
Насколько эти отличия отражали государственную или муниципальную политику? Было высказано предположение, что немедикаментозные меры, проводимые в США на местном уровне, не только ослабили влияние пандемии на здоровье общества, но и ускорили восстановление экономики; впрочем, при более внимательном рассмотрении картина становится менее ясной[583]. По всей стране, за исключением Нью-Йорка и Чикаго, государственные и местные власти закрывали школы и церкви. С другой стороны, кампания, нацеленная на продажу Четвертого заема свободы (Fourth Liberty Loan) – $6 миллиардов военных облигаций, – привела к тому, что в сентябре и октябре неоднократно проводились публичные собрания и массовые митинги. Рестораны не закрывались[584]. В Нью-Йорке открытыми оставались не только школы, но и театры. Принципиальным новшеством стали введенные в городе скользящие графики работы, что позволило избежать столпотворений в метро[585]. А вот что помочь не могло, так это беззаботность доктора Ройяла Коупленда, главы нью-йоркского Департамента здравоохранения, который в августе настаивал на том, что «Нью-Йорку совершенно не грозит никакая эпидемия „испанки“». Оптик по профессии, в здравоохранении он особо не разбирался и считал, что обязан преуменьшать риск при каждой возможности. Когда в августе из Норвегии прибыли первые заболевшие, Коупленд не стал отправлять их на карантин и лишь безмятежно спросил: «Вы не слышали, чтобы наши солдатики болели? Спорим, что нет. И не услышите… Нечего нам здесь беспокоить людей». В конце сентября, когда зараза уже разошлась, Коупленд все твердил, что «ситуация под контролем во всех пяти районах, и… совершенно незачем опасаться, будто болезнь распространится хоть в сколько-нибудь большом масштабе». Когда за двадцать четыре часа (тогда же, в последних числах сентября) число новых случаев удвоилось, он все так же не принимал почти никаких мер – разве что советовал воздерживаться от кашля и чихания в общественных местах. А когда в октябре за один день было зарегистрировано 999 случаев, Коупленд отказался закрыть школы даже вопреки совету коллеги из Филадельфии.
Коупленд не мог совладать с проблемой, и вскоре в дело открыто вмешался доктор Сигизмунд Голдуотер, бывший глава Департамента здравоохранения, сообщивший в New York Times, что все «гораздо хуже, чем о том известно широкой публике, и если не придет помощь от правительства, то в случае распространения эпидемии возникнет опасность, что из-за беспечности пострадают многие». Две недели спустя мэр города, Джон Хайлан, публично пожаловался, что «Департамент здравоохранения допустил распространение заболевания», не став отправлять на карантин первых больных в городе. К тому времени (27 октября 1918 года) Комитет по здравоохранению Медицинской академии Нью-Йорка установил, что «418 781 человек заболел гриппом с тех пор, как тот впервые появился в городе». Население Нью-Йорка составляло примерно 5,6 миллиона человек, а значит, «испанкой» заболел каждый тринадцатый. Когда пандемия завершилась, она успела убить примерно 33 тысячи горожан[586]. И вряд ли стоит сомневаться, что закрытие школ сократило бы эти потери. Те города, которые не только закрыли школы, но и ввели запрет на публичные собрания – например, Сент-Луис, – справились значительно лучше, чем те, что промедлили с мерами, как Питтсбург[587]. В Сан-Франциско по настоянию доктора Уильяма Хасслера, главы местного Департамента здравоохранения, в октябре и ноябре 1918 года – а потом также в январе 1919-го – все были обязаны носить маски, и это вызывало знакомую реакцию у разношерстных защитников гражданских свобод, сторонников «Христианской науки» и экономически заинтересованных групп, объединившихся в «Лигу противомасочников»[588].