Огненные времена

Я же искала штандарт с изображением трех лилий и сокола. Я искала дядю, отца и сына.
И я знала, что эти трое едут где-то впереди, и пришпоривала своего уставшего коня, хотя это было совершенно напрасно, ибо рыцари ехали медленно и впереди были тысячи людей. Скакать быстрее было поэтому абсолютно невозможно. Мне становилось все труднее пробираться в середину войска. Но, оказавшись там, я увидела странную картину: двадцать мужчин, одетых совершенно одинаково, в черные доспехи, покрытые белыми плащами с вышитыми на них черными лилиями, и среди них, в самом центре, человека, державшего стяг королей Франции, штандарт короля Иоанна Доброго, одетого так же, как и все остальные, для того чтобы смутить врага в случае попытки захвата в плен или убийства.
Мой конь продвигался вперед в ногу с медленно движущимися боевыми конями. Но сколько я ни прислушивалась, звуки битвы не долетали до меня. Я вглядывалась вдаль. Там, впереди, была пехота – хотя и одетая в рыцарские доспехи, но за ними я не видела ничего, не видела того, что происходило на поле боя. Но я заметила огромную стаю черных птиц – такую огромную, что она затмевала все небо. Стая взмывала в воздух, а затем неожиданно устремлялась вниз. То были стрелы, выпущенные из длинных английских луков с колоссальной силой, способной пробить французские доспехи.
А потом я внезапно услышала грохот копыт, звон мечей и лязг боевых топоров, которые вкупе с боевыми кличами, криками людей и ржанием коней и составляли какофонию битвы.
Внутреннее зрение повелело мне отпустить моего отважного коня. Я спешилась, и довольный жеребец затрусил к оставшемуся позади лугу. Что касается меня, то я побежала мимо норовистых лошадей к другому отряду воинов. То были пехотинцы, однако все – из дворянского сословия, в дорогих доспехах и плащах, со знаменами и слугами. Я не обращала на них никакого внимания, хотя они злобно кричали, когда я пробегала мимо них:
– Эй, шлюха, совсем с ума сошла! Возвращайся вечером, когда кончится бой!
Я бежала, пока могла бежать, и остановилась совсем не из-за усталости или страха, а потому, что прилив воинов, который нес меня, наткнулся на встречное течение – солдат, появившихся из тумана навстречу им.
«Поле боя! – тут же подумала я. – А это – англичане».
Но нет, то были французы, человек двести, может, триста. Они бежали к нам, обливаясь кровью, забрызганные чужой кровью, со стрелами, торчащими из доспехов.
– Назад! – кричали они, подняв забрала, с выражением дикого ужаса на лице. – Назад! Мы погибли! Они перебьют нас всех! Кроме нас, живых не осталось!
И тут же и впереди, и сзади послышался крик, сначала слабый, потом все сильнее:
– Назад! Назад!
Воины, находившиеся рядом со мной, остановились и смотрели, как бойцы первого отряда пробегают мимо них. Какой-то миг они смущенно колебались, ибо были полны радостного предвкушения битвы. Но страх на лице товарищей был таким убедительным, что, не дождавшись официального приказа, последовавшего всего через несколько минут, они повернули и побежали к обнесенному крепостной стеной городу, подхватив всеобщий крик.
Но я не могла отступать: моя битва еще не началась.
Было почти невозможно устоять против волны бегущих человеческих тел. Но передо мной был один воин, лицо которого, как и мое, было повернуто в сторону поля боя. Он был крупным и мощным, его бедра напоминали стволы деревьев, а руки – могучие ветви. Прижавшись к нему сзади, я укрылась за ним от напиравшей волны. Наконец он оглянулся посмотреть, кто это там прячется за ним, и, открыв широкое мясистое лицо, улыбнулся и сказал:
– Вот женщина, которая храбрее их всех! Молитесь за меня, когда я погибну, сестра!
Мы постояли, пропуская волну беспорядочно отступающих людей, а затем медленно двинулись вперед. Мой защитник был в тяжелых доспехах, с боевым топором в руке. Другой рукой он держал перед собой щит. Пока я пряталась за ним, три стрелы вонзились в щит. И всякий раз громкий удар стрелы о щит и следовавшее за ним содрогание дерева и металла заставляли меня подпрыгивать, хотя осознанного страха я не испытывала.
 
Солнце поднималось все выше, и туман стал редеть. Выглянув из-за широкого бока рыцаря, я увидела то, что осталось от наших солдат. Несколько кучек французов – все сплошь дворяне – да еще несколько немецких маркитантов все еще держались на ногах. Но отряд, начавший отступать первым, сказал нам правду. Повсюду были англичане – грязные, вонючие. Они вытаскивали оружие из тел убитых французов. Увидев это, мой рыцарь поднял свой боевой топор и ринулся в бой.
Но тут же, не успев среагировать, споткнулся о препятствие, распростертое прямо у наших ног: то был красивый молодой дворянин. В полном боевом облачении, он лежал на спине и смотрел широко распахнутыми глазами, удивленно приоткрыв рот.
Рядом, поскуливая, перебирая передними ногами, тщетно пытался встать на ноги конь этого дворянина. Его не защищенный броней крестец был пронзен стрелой, и задние ноги совсем отказали ему. Красивая попона, вышитая золотыми и голубыми нитями, была вся в крови. Не в силах вынести боль, конь скалил зубы и закатывал безумные глаза.
– Сейчас, сейчас, – ласково сказал наш рыцарь павшему молодому воину.
Сам же он, падая, успел сгруппироваться и теперь, опираясь одной рукой о коня, а другой о меня, смог подняться на ноги, хотя и со стоном и лязгом доспехов.
– Давайте-ка подымем вас, сеньор, – сказал он дворянину и с поразительной силой начал подымать упавшего молодого человека.
Но выражение лица красивого юноши нисколько не изменилось. Глаза по-прежнему глядели куда-то вдаль, а тело безжизненно обвисло. Голова запрокинулась назад, и тогда мы увидели, что она расположена к телу под каким-то странным углом.
– Проклятье! – воскликнул старый рыцарь, бережно опуская юношу на землю. – Проклятье! Да у него сломана шея!
Потом неожиданным быстрым движением он ударил топором по горлу несчастного коня. Кровь хлынула ручьем, и бедное животное немедленно пало. Его страдания наконец прекратились.
Именно тогда я более четко увидела простиравшуюся перед нашим взором картину. Все поле было усеяно телами павших. Мертвые или умирающие лошади и лошади, потерявшие своих седоков, павшие рыцари, многие из них – задавленные телами собственных коней, другие же – убитые ударом меча или боевого топора. И повсюду, повсюду – из тел людей и тел животных, из тел, прикрытых доспехами, и тел, не прикрытых доспехами, – торчало оперение английских стрел. И стрелы эти были такие длинные, что, вонзись такая мне в темя по самое оперение, острие ее оказалось бы ниже моих колен.
Тут солнце засияло ярче, и мое физическое зрение стало более ясным. Из-за месива окровавленных тел идти вперед было практически невозможно.
Прямо между нами, чуть не оглушив меня пронзительным свистом, пролетела стрела. Рыцарь среагировал на нее, подняв щит между нами.
Вдруг, неожиданно соскочив с трупа коня, на нас набросилась какая-то темная фигура. Ахнув от ужаса, я вся сжалась, видя, как враг напал на моего защитника. Нападавший был англичанином явно недворянского происхождения, с ржавой миской вместо шлема на голове и совершенно изрешеченной кольчугой, прикрывавшей грудь. Обеими руками занес он окровавленный топор и со всей силой ударил.
Подлое оружие и подлый человек. Он дико зарычал, сверкнув безумным взором; мой француз был обречен.
Его прекрасный щит принял первый удар, и он попытался, мой рыцарь, нанести ответный удар своим отлично начищенным топором. Но сила удара заставила его опуститься на одно колено. Он хотел замахнуться снова, но не смог, и следующий удар противника вынудил его упасть. Доспехи же были слишком тяжелы для того, чтобы он мог подняться без посторонней помощи.
Для чудес есть свое место и время, и не я управляю ими. Как бы отчаянно ни хотела я вмешаться, смертный час француза настал.
Когда был нанесен смертельный удар, я опустилась на колени около него, закрыла глаза и начала молиться, громко, чтобы он услышал, испуская свой последний вздох.