Феликс убил Лару

– Видишь, – хохотал миллиардер, – что-то мое все же долетает до цели!
С помощью Протасова, кредитов его банка, Абрам уже через шесть месяцев открыл в центре Кора-Болта хоральную синагогу со старинным свитком Торы в богатом золотом убранстве и иешиву рядышком, чтобы детки учились, чтобы хорошее утраивалось. Предприятие оказалось столь успешным, что привлекло к себе добрую общину в сто с лишним евреев. Сначала приезжали посмотреть, а потом и насовсем, с семьями, надеясь, что навсегда. Рава Фельдмана не только уважали, но и любили. Правда, слишком умным человеком он не слыл в общине, но знания имел обширные, почти энциклопедические, что дополняло ум, плюс жизненный опыт и желание помочь всякому нуждающемуся.
Он снял большую квартиру неподалеку от синагоги и перевез в нее из Тель-Авива свою жену Рахиль и детей их общих, которые тотчас принялись за учебу у правильных учителей, выписанных Фельдманом из разных областей постсоветского пространства. Он даже организовал кружок по изучению идиш – а вел его очень старый рав Шаферман.
Навестить родственников со временем решился и Беньямин Мовшович, прихватив свою жену Беллу. Оглядел все, что хотел, помолился изрядно и наслушался огромной сейчас редкости – еврейских религиозных песен на идише. И такие музыки обрамляли стихи, такой пронзительности были мелодии, что Мовшович моментально вспомнил Одессу, откуда был родом, откуда немного помнил идиш и эту волшебную музыку. Казалось, шестьдесят лет назад вся Одесса пела эти песни.
Войдя в дом зятя, Мовшович обнял Фельдмана с такой силой, что чуть было не поломал его, роняя горячие сладкие слезы на плечо недооцененного родственника.
– И всего-то за год! – вскрикивал он. – На азиатчине! У мусульман!
Тихонько радовалась Рахиль. Она влюбленными глазами глядела на мужа и старалась не заплакать.
– Да-да, гений! – декларировала Белла. – Не на готовенькое пришел, а сам создал! А для чего Всевышний дал человеку руки, Стасик?
И стол был прекрасным. Все самое свежее, хоть и простое, но фаршированное с любовью, запеченное с искренностью, вино кошерное, но мужчины предпочитали водку, а к десерту Мовшович откуда-то словно фокусник выудил замысловатую бутылку и с восторгом представил:
– Самый настоящий сливовый коньяк! О как!
Абрама от словосочетания «сливовый коньяк» чуть было не вырвало, но не от предполагаемого вкуса, а от нахлынувших цунами воспоминаний. От Михайловской области с самогоном старухи Никодимовой до саммита в клубе пана Каминского, где сливовый коньячок разливал Миша Маркс.
Фельдман взял себя в руки, к рюмке с коньяком лишь усами приложился, сказал слова благодарности семье Мовшовичей и конечно же выразил свою огромную любовь жене Рахили. Он потянулся поцеловать ее, но чуть промахнулся и попал липкими от сливового коньяка губами ей в нос, отчего дети завопили, что папа хочет откусить маме самое важное, чем люди дышат…
– Шнобель! – уточнила Белла. – Этот так называется.
Потом все долго смеялись и проводили время истинно по-семейному. Даже спели несколько песен, хотя ни у одного члена семьи и намека на музыкальный слух невозможно было сыскать.
Мовшовичи через неделю уезжали, и в кулуарах тесть на прощание предложил зятю неограниченную материальную помощь, конечно беспроцентную.
Фельдман благодарил Беньямина, объяснил, что ни в чем не нуждается, что русский и так дает ему беспроцентные кредиты, но они ему почти не нужны, так как спонсорская помощь имеется в достатке.
– Садик собираемся открывать! – сказал на прощание Абрам. – И мясной кошерный заводик!..
Иногда по субботам их навещал Протасов, крайне редко с женой и сыном Сашей, чему необъяснимо радовалась Рахиль. Но что-то напрягало ее в жене русского кредитора, будто и не было ее с ними в одном пространстве, будто голограмма ее присутствовала. Абрам объяснял, что и она, когда родила первенца, как будто на три года ушла за грибами… Так-то оно так, но Рахиль сколько бы ни прикладывала усилий, очароваться Ольгой не смогла. Протасов ей был понятен, хоть он и сложного строения. Ей казалось, что мужчина несчастен даже рядом с воплощением своей мечты. Дорога в Бишкек была проложена, рельсы шли параллельно старым и в отличие от ржавого прошлого сияли на солнце платиной. Скоро из Японии должны были прибыть сверхскоростные локомотивы и вагоны к ним…
  
Протасов унаследовал всю империю Умея, стал самым богатым человеком Востока и Азии и выкупил землю, которую они нашли когда-то с Ольгой. Ту, где они плавали, влюбленные и счастливые, плюясь самородками золота. Он не стал налаживать производство драгоценного металла, а проводил у реки и гор время в полном одиночестве, пытаясь выстроить в голове хоть какую-то концепцию нужности собственной жизни. Он никогда не находил ответа на свой вопрос, но к депрессиям был не склонен, а потому, как учила армия, никаких рефлексий – только вперед.
Они ползли с Сашей ночью по взрытой снарядами и осколками земле, таща за собой спеленатое полковое знамя. Их задачей было водрузить знамя полка Третьего Украинского фронта над комендатурой Одессы, откуда еще отстреливались немцы, дабы лишить фашистов малейшей надежды, что им удастся удержать город.
– Давай вперед! – приказал майор.
– Есть, – прошептал в ответ Протасов и быстро пополз к патрулю. Двое, один побольше, другой помельче, нагло курили в ночи. «Румыны, что ли?» – подумал капитан.
Он тихо подошел в полный рост к врагу со спины, правой рукой обхватил шею того, кто побольше, а левой – того, кто поменьше. Обе шеи хрустнули синхронно, жизнь патрульных закончилась на ползатяжке, улетев вместе с сигаретным дымом, а в это время майор бежал к пожарной лестнице, с древком знамени в руках. Протасов догнал его, чтобы страховать лезущего по лестнице командира. Ночами было еще холодно, а с Саши срывался с промерзшего металла то один сапог, то другой. Протасов подставлял свою голову, сидящую на мощной шее как шляпка белого гриба на толстой ножке … Ступенька за ступенькой – и они добрались до крыши, а там уже побежали к ее краю, с которого свисали фашистские знамена. Срезали вражеские полотна и, расчехлив красное знамя, водрузили его над немецкой комендатурой. Обнялись, поцеловались и побежали обратно к лестнице.
Протасов поскользнулся и упал с самой крыши, ударившись затылком о бетонные отмостки… Но никак нельзя было умирать в такую ночь. Саша, нащупав пульс Протасова, всю ночь тащил его к своим позициям. Капитана приняли в подвал разрушенного одесского дома и передали санитарам, которые бережно уложили его в кузов полуторки и повезли в недалекий тыл, в походно-полевой госпиталь.
– Наше знамя уже над комендатурой! – отрапортовал майор полковнику. Тот тотчас соединился с командованием и доложил о серьезном психологическом успехе.
Это уже позже красное знамя водрузили над Одесским оперным театром, уничтожив врага между Южным Бугом и Днестром.
Он пришел в себя в госпитале и первым, что увидел, было ее лицо. Одно мгновение, взмах черных ресниц, светло-голубые глаза и полуоткрытые губы чуть было не лишили жизни капитана Протасова. Она слегка улыбалась, но совсем отчужденно, представляя себе что-то свое. Сделала ему укол, а потом появился майор Саша. Протасов подумал, что командир решил проведать его, попытался приветно улыбнуться, но в этот момент майор обнял санитарку и поцеловал её в губы. Потом лишь коротко спросил капитана «Как ты, Протасов?» – и ушел в обнимку с ней под весеннее солнце… Раненые обсуждали любовь майора и красавицы медсестры, поговаривали, что скоро свадьба…
Его выписывала старуха, главврач, генерал-майор медицинской службы Ипритова Глафира Фридриховна, похожая на нанайскую старушку. Бойкая, улыбчивая, предчувствующая мирную жизнь, она улыбалась капитану, будто была его родной бабкой.
– До вас тут выписывался один грузин, тоже капитан. Он, так же, как и вы, пытался поднять советское знамя над комендатурой. Гоголадзе фамилия. Но он был ранен еще на подходе выстрелом под правую лопатку. Чудом лёгкое не задело…