Феликс убил Лару

– Есть, – кивнул Янек, отрезая от края печени кусок. – А что?
– Его Диня зовут?
– Откуда ты знаешь? – удивился хозяин.
– Во сне приснилось…
– Так ты не просто еврей, – засмеялся Янек, утирая с губ каплю печеночного сока белоснежной салфеткой с монограммой. – Ты еврей-экстрасенс!..
Нос Янека постепенно принимал прежние формы, перелома не оказалось, а лед снял отечность.
– Правда, приснилось. Еще я во сне был хозяином твоего дома и звонил в Нью-Йорк своему партнеру Бене Шпаку… У тебя есть такой партнер в Нью-Йорке?
– Есть, – удивленно подтвердил Янек. – Правда, он сейчас на какой-то восьмитысячник ползет. В гору. Альпинист. – А ты… Ах да, ты экстрасенс… А можешь цифры на рулетке угадывать?
– Нет.
– Не врешь?
– Я не умею завязывать галстук.
– Сегодня кэжуал. Надень джинсы, кеды, белую рубашку и кожаный пиджак. В гардеробе. И слава богу, что не умеешь цифры угадывать! А то разорил бы мой клуб!
– Кипу не сниму.
– Не снимай на здоровье! Там много евреев будет, и вообще гостей с разных концов света. Мы, поляки, религиозно терпимый народ.
На роскошном электрическом «Майбахе» они подъехали к клубу. Место было видно издалека, так как в небо взлетали лучи мощных прожекторов, которые то расходились, то скрещивались будто ловили вражеский самолет. Было много охраны. Здоровенные черные парни, еще недавно игравшие в NFL, теперь стояли грозными изваяниями в лопающихся от массивных мышц костюмах. Лакеи в бордовых ливреях и белоснежных перчатках открывали дверцы роскошных автомобилей, встречая гостей. Черные футболисты сверяли прибывших со списком и маркировали запястья штампом со специальными чернилами, светящимися в определенном инфракрасном режиме.
Фельдман посмотрел на неоновую вывеску и прочитал название клуба: «Composition C-4».
– Симпатичное название, – почти прокричал Абрам, повысив голос из-за гремящей, бьющей по ушам музыки.
– Знаешь, что означает?
Увидев хозяина, негры взяли Янека и его гостя в кольцо и провели сквозь толпу внутрь клуба.
– Знаю, – ответил Фельдман. – С-4, взрывчатка.
– Классное название! – прокричал Каминский.
– Что?
– Я придумал. Классное!..
Их провели сквозь танцующих, отодвинули жонглеров факелами, девушек, уже изрядно накачавшихся шампанским и коктейлями и задирающих топики, демонстрируя груди: от совсем маленьких с пирсингом на сосках – до доек немыслимых величин, с цветными тату, на грани похабности изображающими всё, что связано с сексом.
Их завели за специальную дверь, охраняемую уже белыми ребятами со спрятанными под пиджаками стволами. На их макушки были приколоты кипы, а черные глаза угрожающе блестели.
– Твои!
Абрам крикнул «Шалом», но двери за ними уже захлопнулись, и наступила полная тишина.
– Ребята – бывшие моссадовцы, – пояснил Янек. – Когда-то мне их сосватал мой тель-авивский партнер.
Фельдман не переставал удивляться разным промыслам жизни, но к тому, что они случаются, давно привык, а потому его лицо оставалось бесстрастным:
– А поляки не тянут?
– Серьезная охрана – только из других стран.
– Почему?
– У местных здесь связи, уже кому-то стучат. На них тоже стучали за бабки. А евреи ничего не знают про местную реальность!.. Никаких связей…
Пока они поднимались в лифте, Янек рассказал, что в клубе три ресторана: азиатский, французский и… – Янек сделал театральную паузу. – А третий… а третий еврейский – кошерный. Называется «Шагал».
Абрам в этот момент очень пожалел, что не добил друга детства на пыльной дороге, но двери лифта открылись, и они вошли в небольшой изысканный зал, в котором висело несколько картин, не перегружающих пространство. Один сюжет небольшой картины показался Фельдману знакомым, он не успел спросить, кто художник, а Янек уже поспешил с ответом.
– Шагал. Настоящий. Он летит, а она держит его за руку, как воздушный шарик. – Поляк показал пальцем и продолжил: – Кандинский, дальше Люсьен Фрейд, там Бейкон… Это… Черт с ними, с остальными!..
В зале было немноголюдно, у дальней стены возвышалась огромная витрина, подразумевающая шведский стол, ломящейся от такого изобилия деликатесов, какого Фельдман в своих фантазиях и в раю бы не мог представить. От устриц и лобстеров до фуа-гра и разными сортами черной икры: белужьей, стерляжьей какой-то там еще, даже паюсная имелась.
  
– Ты торговец оружием? – спросил Абрам.
– Да, – прямо ответил Янек. – Но сегодня должно случиться кое-что поважнее оружия и даже бриллиантов. Я сам до конца не знаю, что будет!
– Сволочь ты все-таки лицемерная! – шепнул Фельдман на ухо другу. – Кошерный ресторан? Не шутишь?
Янек огляделся: ждал, видимо, тех, кто должен осуществить это «поважнее».
Он щелкнул пальцами – и из тени гардин к ним шмыгнул небольшого роста еврей в сюртуке, из-под которого торчали кисти талит катана, в сапогах и кепке как на картине Шагала.
Ряженый, что ли?
– Шаббат Шалом!
– Пока еще только четверг, рав Фельдман, – поправил мужчина в кепке. – Да вы и сами знаете… Не было бы вас здесь…
– Пан Маркс? – узнал Абрам мужчину, часто приходящего в синагогу помолиться с раввином Злотцким. Сначала из-за кепки его не признал. Думал, ряженый под Шагала.
– Я. Всей своей персоной. Сегодня все для вас!
– А мне казалось, что вас три годна назад убили при погроме – или покалечили только?..
– Всевышний миловал. Всем семейством на Мертвом море пребывали на отдыхе!
– Работай, Миша! – строго приказал Янек. Он постоянно оглядывался на двери, очевидно ожидая кого-то.
Миша Маркс щелкнул каблуком с подковкой – и тут же из тени выпорхнули две девицы в цивильных, но броских для официанток одеждах. Обе держали в руках по подносу: на одном напитки, на другом закуски.
«Гойки», – понял Фельдман, а пан Маркс принялся объяснять Абраму что к чему:
– Здесь водочка, «Грей гусик» французов производство; из последних запасов «Белая березка», всего пятьдесят довоенных бутылочек осталось на весь мир, вино красное «Шато Голан» – редчайшее, надо отметить, беленькое сухенькое – старый добрый рислинг и сливовый коньяк, шестьдесят градусиков…
– Сливовых коньяков не бывает! – закашлял от смеха Каминский, на что пан Маркс безбоязненно, даже дерзко ответил, что это у них, у поляков, не бывает, а для евреев самый цимес!
– И джин, лучший! «Бомбейский сапфир»!
Абрам не мог больше терпеть, взял с подноса рюмку «гусика», в одно мгновение опрокинул в рот, затем, не успев еще проглотить, потянулся за вином, запил им водку, на этот редкий коктейль в желудке вылил сливовый коньяк, слегка икнул – и заполировал все джином «Бомбейский сапфир». Рука его потянулась к хале, праздничному хлебу косицей, он откусил от него, сколько смог ухватить зубами, а затем ножиком намазал на следующий кусок надкушенной халы фаршмак и тотчас, почти не жуя, проглотил.
Не успел Янек прокомментировать увиденное возгласом «ни хера себе!», как Фельдман уже повторил всю комбинацию и собирался на третий заход.
– Чи-чи-чи! – остановил тянущуюся руку Фельдмана Каминский и распорядился: – Алкоголь уносите, а еду добавляйте по мере убывания!
Девица с мини-баром тотчас растворилась.
– Я вас оставлю. – Янек торопливо пошел ко входу, тогда как Абрам, не обратив на него внимания, стал пытать Мишу, что здесь на подносе с закусками:
– Мойша, это что?
– Рыбонька фаршированная, – объяснял пан Маркс, – здесь лососик свежайший – перуанский севиче. Фалафель с кунжутом, блинчики из кольраби…
Мойша объяснял, а Абрам параллельно жевал. Этих названий он не слышал полжизни, и сами слова Миши, являлись музыкой для ушей и телесным счастьем одновременно. Абрам, сам того не замечая, улыбался во весь рот, в котором смешалось все меню, а официантка протягивала накрахмаленную салфетку. Фельдман почти плакал, но с набитым ртом просил прощения за такое очевидное свинство, утирал с губ стекающий жир накрахмаленным хлопком и снова набивал рот…