Штандарт

— Откуда взялось это письмо? — крикнул я.
Антон появился из-за двери и жалобным и в то же время упрямым голосом сказал:
— Его принесли. Не хочет ли господин прапорщик сказать наконец, почему господину прапорщику нужно…
— Молчать! Кто принес?
— Лакей. В ливрее с золотыми аксельбантами.
— Когда это было? — перебил я его. — В какое время он приходил?
— В половине двенадцатого, когда я в первый раз проснулся. Лакей не знал точного адреса и сначала звонил в другие квартиры. Его привели соседи, позвонили в дверь и разбудили нас всех. И все это за одну ночь!
  
— Он что-нибудь еще сказал?
— Нет.
— Разве он не сказал, от кого письмо?
— Нет. Но письмо определенно связано с тем, что мы должны сейчас убираться отсюда в этот… как называется это место?
Он щелкнул пальцами и посмотрел на меня, желая услышать название места, куда нам предстояло ехать. Но я не ответил. Я раскрыл письмо. Оно было от Резы. Написано было явно на скорую руку, несколько слов она вычеркнула и сделала несколько описок. В письме говорилось: «Прошу вас поверить мне, что примененная к вам мера действует на меня не меньше, чем на вас. Даже если я не могу принять на себя вину в происшедшем, меня очень огорчает тот факт, что это из-за меня вас отсылают так далеко. И я не хочу, чтобы вы уезжали из Белграда, не приняв ничего на память обо мне и о баронессе М. — Р.Л.».
Я опустил письмо и некоторое время смотрел перед собой. В следующее мгновение меня охватило чувство счастья, которое подсказывали мне эти строки. Я сразу же принял решение. Перед отъездом из Белграда мне нужно вновь увидеться с Резой. Потому что это письмо было не просто знаком сочувствия. Во всяком случае, в моем понимании. Я сунул письмо в карман и распорядился:
— Антон, собирайся, потом ступай в конюшню, оседлай всех трех лошадей и веди их сюда, к дому. Собирай все и жди. Я сейчас уеду, но, когда вернусь, все должно быть готово. Мы сразу же выезжаем.
С этими словами, не слушая его расспросов, я ушел. Я быстро добрался до дома Багратиона — я был у него перед тем, как мы отправились в оперу, но не помнил точный адрес. Мне пришлось позвонить в несколько дверей, прежде чем я нашел его.
— Послушайте, — сказал я, пока он, сидя в постели, протирал глаза, — послушайте, мне нужно немедленно узнать, где живет Реза Ланг. Я должен ее увидеть. Я должен поговорить с ней.
— Боже мой! Опять! — воскликнул он. — Вы уже получили выговор за вторжение в ложу. Тебя переведут в другое место.
— Меня уже перевели, — сказал я. — И мне придется уехать. Но перед этим я должен поговорить с Резой. Она написала мне письмо.
— Она написала тебе письмо?
— Да. Так где она живет?
— Где она живет?!
— Да, где она живет? — уже почти кричал я.
— Я не знаю! Наверное, тоже в Конаке.
— Что это?
— Дворец королей Сербии. Это Хофбург, Кремль, Букингемский дворец, только в Белграде. Эрцгерцогиня поселилась там, так что она тоже там.
— Багратион, — сказал я, — немедленно вставай, иди в этот Конак, поговори с ней и договорись о встрече.
— Что — сейчас? Посреди ночи? В Конак? Чтобы и меня куда-нибудь перевели? Ты, должно быть, совсем не в себе!
— Багратион, — сказал я, — я не могу спросить там о ней сам, иначе меня бы тут не было. Но ты можешь. Тебя ни в чем не заподозрят. Ты должен сделать это для меня! Пойти туда, поговорить с ней и спросить ее, где я смогу ее увидеть, но немедленно, сейчас же, потому что на рассвете я должен быть в пути!
— Но она уже спит.
— Разбудишь ее. Это важно.
— А если Ее Императорское Высочество…
— Что?
— Если она узнает?
— Она не узнает. Все зависит от тебя, сделаешь ли ты все достаточно разумно.
— Но я недостаточно разумен, чтобы это сделать, то есть я не настолько глуп, чтобы это сделать.
— Ты должен это сделать, Багратион!
— Это совершенно необходимо?
— Да.
Он еще некоторое время сидел в постели, затем сказал:
— Ты принесешь мне несчастье!
И встал.
— Ужасно, — жаловался он, надевая форму, — просыпаться среди ночи от сообщения, что два полка уничтожены, а не от ваших дурацких любовных историй. Меня разжалуют, это будет конец.
— Все будет хорошо, Багратион, — сказал я. — Ты мой друг. Ты сделаешь это для меня. Я с самого начала знал, что могу на тебя положиться.
Он проворчал что-то нечленораздельное, заканчивая одеваться.
— Пойдем, — сказал я, — возьми сигарету. Мы сейчас вместе идем туда, я подожду снаружи, а ты войдешь и сделаешь то, что я просил. И сразу же вернешься домой. Пойдем!
— Звучит уже лучше, — пробормотал он, а я уже выпихивал его из комнаты.
Мы вышли на улицу. Из-под темных облаков показалась луна, город был окутан тишиной, наши шаги эхом разносились по улицам. До Конака было всего несколько минут пешком. Старый город в Белграде небольшой. Конак тоже небольшой. Здание в стиле барокко восьмидесятых.
Окна были темны, только с подъездной дорожки падал свет. Перед входом стояли два охранника. Отблески фонарей играли на их шлемах. Мы остановились примерно в пятидесяти шагах, в тени дома.
— Ты войдешь, — сказал я Багратиону, — и попросишь кого-нибудь из слуг разбудить ее. Может, там будет тот самый лакей. Но ни в коем случае не столкнись с офицером или с кем-либо из управляющих — если они вообще там есть. Обращайся только к слугам. Дай хорошие чаевые, — я вложил ему в руку банкноту, — и скажи, что нужно разбудить госпожу Ланг, что тебе срочно нужно с ней поговорить. Затем скажешь ей, что я сегодня ночью должен уехать, но очень хочу перед этим поговорить с ней. Спроси, как и где это возможно. Дай ей понять, что я обязательно должен поговорить с ней. Если она откажется, скажи ей, что я не уеду из Белграда, пока с ней не поговорю, и тогда это будет ее вина, если я нарушу приказ и понесу за это наказание, понимаешь? Короче, я должен с ней поговорить. Теперь иди!
Он помолчал мгновение, затем сказал:
— Можно подумать, что ты только и делаешь, что пробираешься в королевские дворцы!
— Почему?
— Ты точно знаешь, как это делать.
— Это еще одна причина, — сказал я, — чтобы ты точно следовал моим инструкциям.
С этими словами я вытолкнул его в лунный свет, и он, качая головой, пошел через площадь ко входу в Конак.
Но не успел он подойти близко, как стража остановила его. Он сказал что-то, я не понял, что именно, но дальше его не пропустили. Он снова им что-то сказал, ему ответил один из охранников, мне показалось, что спор идет на так называемом солдатском славянском языке, он длился две-три минуты, потом Багратион вернулся.
— Что, черт возьми, случилось? — возмутился я. — Почему ты вернулся?
— Меня не пускают, — сказал он. — Нужен пропуск.
— Пропуск?
— Да.
Я на мгновение задумался.
— Охрана у ворот — славяне?
— Боснийцы или что-то в этом роде.
— Ты им сказал, когда уходил, что идешь за пропуском?
— Нет.
— Стоило бы сказать. Но, может быть, и так сработает.
— Что ты имеешь в виду?
— Вот, — сказал я и достал свое предписание. — Скорее всего, они не умеют читать, по крайней мере, по-немецки. Ты покажешь им это предписание и скажешь, что это пропуск.
— И ты думаешь, они мне поверят?
— Да.
— А если там будет офицер? Он увидит, что это не пропуск.
— Офицера там не будет, в худшем случае будет унтер-офицер. Они просто сторожат вход. И унтер-офицер по-немецки тоже не читает. Так что вперед!
Он взял мое предписание, сказал, что теперь его точно расстреляют, и пошел обратно. У входа он показал «пропуск». Один из охранников подозвал на подъездную дорожку унтер-офицера. Пропуск — это ведь сравнительно небольшой листок бумаги, а предписание — большой лист, который никоим образом не спутаешь с обычным пропуском, даже унтер-офицер не должен был перепутать. Но он довольно долго рассматривал бумагу, и я убедился, что, во-первых, он в самом деле не умеет читать по-немецки, иначе понял бы, что держит в руках командировочный приказ; во-вторых, он, похоже, решил, что документ такого размера дает даже большее право войти в Конак. Такой документ мог значить нечто важное и срочное, а значит, унтер-офицер рисковал нарваться на неприятности. Наконец, он сложил документ, протянул Багратиону, почтительно поприветствовал его, щелкнул каблуками и пропустил его внутрь. Багратион скрылся из виду и не появлялся почти час. Я тем временем курил одну сигарету за другой, луна смещалась все дальше по небу, иногда прячась за облаками, ее свет падал на фасад Конака, отражаясь от окон. Я уже начал терять терпение, представляя, что случится, если Багратиона поймают. Но наконец он вышел. Охранники отдали ему честь, и он вернулся ко мне.