Штандарт

С этими словами он нас отпустил, и при этом приветствии времен Радецкого мы тоже улыбнулись.
Я проспал полуодетым до шести часов, сперва очень крепко, но потом сон стал беспокойным. Снилась поездка в Белград: я приехал, а Реза отказалась меня видеть. Я бродил по коридорам Конака, меня останавливали люди, спрашивали, что я тут делаю, я спорил с ними и сильно нервничал. Я поднял руку, как будто хотел ударить кого-то из них, но вдруг понял, что держу штандарт, держу высоко, а множество рук пытаются его вырвать, они вцепились мне в руку, и тут я проснулся.
  
Это Антон тряс мою кисть, чтобы разбудить. Я никак не мог стряхнуть с себя сон. Но Антон, не считаясь с этим, сразу завел одну из своих пространных речей. Наверное, он разбудил меня, чтобы ее произнести.
— Господин прапорщик, — начал он, — я знаю!
— Что? — спросил я, совершенно сбитый с толку, и моргнул от света зажженной им свечи. — Что ты знаешь?
— Все! Граф рассказал полковнику, а тот обер-лейтенанту — как бишь его зовут? Кляйн? — а вахмистр в соседнем кабинете полка слышал все и рассказал дежурному. Тот — слуге графа — как бишь зовут этого слугу? А он спросил у меня, правда ли это. Я был в ужасе!
— Почему? — спросил я, убирая волосы со лба.
— Почему?! — воскликнул он.
— Да, почему? Почему ты так распереживался?
— Правда ли, господин прапорщик, что господина прапорщика перевели сюда, потому что господин прапорщик домогался девушки прошлым вечером в театре?
— Черт побери! — воскликнул я и в гневе сел в постели. — Что ты себе позволяешь?!
— Да, позволяю! — причитал он. — Я сразу подумал, что должно было случиться что-то вроде того, предчувствие говорило мне: будь осторожен, он обязательно во что-нибудь влипнет с какой-нибудь молодой дамой.
— Молчать! — закричал я.
Но он не хотел молчать.
— Когда я вспоминаю, — сетовал он, — как ты, прапорщик, сидел у меня на коленях, ты был невинен, как ангел, и играл в игрушки, и у тебя в голове не было ни девиц, ни их опочивален! Но времена меняются, и маленькие дети становятся бабниками.
— А офицерские слуги, — загремел я, — становятся старыми ослами, вот что происходит с офицерскими слугами, и если скажешь еще хоть слово, отправишься куда подальше, понял? Вон! Немедленно! И пришли мне сюда Георга! Марш!
Георгом звали нашего конюха. Антон постоял мгновение в полной оторопи, затем пошел прочь. Когда он уже был на улице, я рассмеялся. Он, несомненно, желал мне добра, даже когда упрекал меня в непристойности. А еще ему не хватало внимания.
Тем временем появился Георг: он ждал меня; вероятно, он слышал нашу ругань из конюшни.
— Лошади отдохнули? — спросил я.
— Так точно, господин прапорщик, — сказал он. — Вам тоже удалось поспать.
— Тогда иди пей кофе, — приказал я, — затем седлай Мазепу без поклажи, а саблю пристегни к седлу. И тоже собирайся, без оружия, но оденься потеплее. Поедешь на Мазепе, спокойным шагом — той же дорогой, как мы приехали сюда вчера ночью, и будешь ждать меня у моста через Дунай, но на этом берегу. Повтори!
Он повторил распоряжение довольно точно. Поднявшись, я вложил ему в руку мои шпоры и велел ему пристегнуть их.
— Будешь ждать у моста ниже по течению, — сказал я, — а не у того, который мы переходили выше. Все равно без пропуска тебя не пропустят. Сейчас почти половина седьмого. Если уедешь в семь, то будешь там примерно к половине первого. Я тоже должен быть там около часа ночи. Едешь шагом, понял? Но, если почувствуешь, что не успеваешь, можешь немного ускориться под конец. Ты никому не должен говорить, что уезжаешь, куда едешь, и что я поеду за тобой. А теперь пришли мне Антона.
Он ушел, и вскоре снова появился Антон, смертельно обиженный.
— Вот тебе мои распоряжения, Антон, — сказал я, заканчивая одеваться. — Первое: не делай такое обиженное лицо. Второе…
— Господину прапорщику легко отдавать распоряжения, — перебил он меня. — Господину прапорщику тоже не нужно обижаться!
— Тихо! — сказал я. — Тебе не следует вмешиваться в личные дела своего господина.
— Господин прапорщик не понимает, насколько опасно иногда связываться с особами другого пола!
— Прекрати! — воскликнул я, изо всех сил стараясь не рассмеяться. — Во-первых, ты должен быть разумным. Во-вторых, сегодня вечером ты подаешь ужин.
— Я?
— Да, ты. В столовой эскадрона. Я уже сказал офицерам, как хорошо ты умеешь прислуживать и что ты на самом деле слуга; и они с нетерпением ждут твоего общества.
Через мгновение, в течение которого Антон оставался неподвижным, он откашлялся, прижимая руку в перчатке ко рту. Было похоже, что ему польстили мои слова. Но он не хотел это показывать, так как был слишком обижен на меня раньше.
— Там будут, — сказал я, — слуга графа Боттенлаубена и ординарец. Ты отошлешь ординарца, но проинструктируешь слугу, как убедиться, что все сделано хорошо. Иди поскорее, чтобы подготовить его надлежащим образом. Чтобы все получилось и вы меня не опозорили!
— Господин прапорщик, — ответил он, — может быть очень спокоен. Я, — он указал на себя, — определенно не опозорю господина прапорщика, — он указал на меня.
— Когда трапеза закончится, а это будет без четверти девять, ты вернешься сюда и оседлаешь Гонведгусара.
Он посмотрел на меня.
— Я, — спросил он, — должен оседлать Гонведгусара?
— Да, — сказал я, — ты, собственноручно. Георга в это время не будет.
— Нет?
— Нет.
— Зачем мне седлать лошадь?
— Потому что я уезжаю.
— Господин прапорщик уезжает? — спросил он.
— Да.
— Ночью?
— Ночью.
— Куда?
— Антон, — сказал я, — отвыкни уже задавать столько вопросов. Во-первых, это не по-военному, во-вторых, это неприлично, в-третьих, я уезжаю. Вот и все!
— Итак, господин прапорщик снова хочет уехать посреди ночи. Господин прапорщик уезжал прошлой ночью, теперь он будет уезжать каждую ночь?
— Может быть, — сказал я. — Может.
— Господин прапорщик, — воскликнул он, — едет обратно в Белград, откуда его выслали! Неужели господин прапорщик не может выдержать ни одной ночи без дамы?
— Молчать! — приказал я. — Это не твое дело!
— И на что вы будете похожи, — кипятился он, — если будете так кататься по ночам! А лошади! На кого будут похожи они?! И что будет делать господин прапорщик, если господина прапорщика поймают?
— Отставить разговоры! — отрезал я. — Я вернусь завтра утром! А ты сейчас пойдешь в офицерскую столовую, все приготовишь, обслужишь, вернешься и оседлаешь лошадь. Саблю тоже пристегни! И не дай Бог, что-то будет не в порядке или ты кому-то расскажешь об этом. Я тебя на куски разорву!
С этими словами я накинул на плечи шинель, надел фуражку, вышел и захлопнул за собой дверь.
В коридоре меня разобрал смех, я закурил и вошел в конюшню. На скамейке в проходе я увидел чашку с черным кофе и хлеб. Георг собирался седлать Мазепу. Две другие лошади лежали на подстилке. Нет ничего более сокровенного и трогательного, чем лежащие лошади, они как дети. Теплый воздух наполнял маленькую конюшню. Я подошел к Мазепе и похлопал его по шее. Мне было жаль, что приходилось так гонять лошадей.
— Ну, — сказал я Георгу, — это хорошая конюшня!
— Да, господин прапорщик, — ответил он.
— А в остальном ты удовлетворен?
— Да.
— Я имею в виду, ты говорил с кем-нибудь из эскадрона?
— Днем, — сказал он, — я немного поспал, а затем поболтал с некоторыми.
— Ну, и что они говорят?
— Ничего.
— Ничего?
— Ничего особенного.
— Они не говорили, что мы скоро выступаем?
— Говорили.
— И что еще говорили?
— Больше ничего.
Я пристально смотрел на него. Но он был спокоен, и у меня создалось впечатление, что он ничего от меня не скрывает. Если рядовые действительно что-то обсуждали между собой, они не доверяли ему или пока еще не доверяли. Кроме того, он был силезцем, только что прибывшим, и конюхом, так что рядовые не торопились обсуждать с ним вещи, не предназначенные для ушей офицеров.