Убийство от-кутюр. Кто подарил ей смерть?
— Только что звонил Пьер Ре, — сообщил Эдвард Дюваль.
— Сколько раз я просила тебя, Эдвард, обходиться одной пепельницей, а не десятком сразу. — Примроуз сложила покупки на обеденном столе у окна. — Вот посмотри! Четыре пепельницы! В каждую ты стряхнул пепел по разу, а мыть мне придется их все.
— Прости, дорогая.
— Ты извиняешься, но продолжаешь делать все то же самое. Не забывай, у нас с тобой нет домработницы, я убираю квартиру сама. И что же сказал тебе Пьер?
— Интересовался, как прошла моя встреча в Париже, насколько удачной получилась поездка. Пришлось сообщить ему печальные новости. Да, кстати, они с Симоной приглашают нас на обед в следующую субботу. Я сказал, мы обязательно будем.
— Эдвард, ты меня когда-нибудь сведешь с ума. Это просто непостижимо!
— Ну и чем же я провинился на этот раз?
Примроуз принялась изучать свое отражение в большом настенном зеркале. Провела пальцами по светло-пепельным волосам. Недовольно поморщилась:
— По-моему, мне снова пора в Лозанну, надо сделать себе перманент. Итак, еще шестьдесят франков придется изъять из семейного бюджета. А ты сам прекрасно знаешь, почему мы не можем принять приглашение и поехать пообедать в субботу с твоими друзьями.
— Почему же?
Примроуз повернулась к мужу и заговорила — спокойно и медленно. Так терпеливая родительница беседует с умственно отсталым ребенком.
— Потому что суббота — пятнадцатое число. День рождения моей мамы. И мы поедем в Англию.
— Вот дьявол!
— Эдвард! Только из-за того, что ты позабыл…
— Нет, не только. Хотя, конечно, я действительно немного запамятовал… Но ты прекрасно знаешь, как я отношусь к твоей матери и в особенности к этой традиции праздновать ее день рождения. Почему, черт побери, мы обязаны каждый год присутствовать на этом представлении?
— Прошу тебя, Эдвард, не заводись. Мы ежегодно ездим к матери, так сложилось, это семейные традиции, и ломать их не нам с тобой.
— У меня будет очень сложная неделя в больнице. Почему бы тебе не съездить одной? Сама и отвезешь торт, из-за которого, собственно, так беспокоится твоя мама. Больше ей от нас, кажется, ничего не нужно. — Доктор Дюваль напоминал сейчас капризного школьника, ищущего любые отговорки, чтобы только не делать того, что от него требует строгая учительница.
— Ведешь себя как маленький ребенок, — заметила Примроуз. — Я позвоню Симоне и все ей объясню.
— Чем быстрей твоя матушка перейдет в мир иной, тем будет лучше для нас всех, — со вздохом констатировал Эдвард Дюваль.
— Ну, она здорова как бык. Свежа как огурчик и еще всех нас переживет, так что эту глупую мысль можешь выкинуть из головы, — раздраженно произнесла Примроуз и негромко добавила: — К тому же я ее очень люблю…
— А ты, оказывается, врунишка, моя дорогая, — пожурил супругу доктор, к которому, похоже, вернулось бодрое расположение духа. — Она постоянно тебя конфузит и без конца ставит в неудобное положение. И если бы нам приходилось видеться с ней более раза в году, ты бы первая не выдержала такой пытки. Надеюсь, ты еще не забыла, как она решила навестить нас и прикатила сюда?
Примроуз улыбнулась, продолжая смотреть в зеркало:
— Я лучше позвоню в кондитерскую и узнаю, когда будет готов наш торт.
Доктор улыбнулся отражению жены. Супруги Дюваль всегда прекрасно понимали друг друга.
* * *Маленький голландский домик уютно расположился на небольшом островке, на пересечении каналов, так что являл собой как бы часть целого архипелага. Впрочем, для южной части Нидерландов подобный пейзаж характерен. Земля за домиком была тщательно возделана и превращена в ряды аккуратных грядок. Деревянный мостик связывал этот кусочек суши с таким же соседним, сплошь застроенным теплицами и оранжереями. Это был Алсмер — тот самый, известный аукционной торговлей знаменитыми голландскими цветами. Небольшая деревянная табличка на лужайке извещала, что именно здесь господин П. Ван дер Ховен выращивает свой первоклассный товар для оптового рынка. Излишне было бы уточнять, что специализировался он на розах, поскольку это и без того очевидно.
Сейчас Пит Ван дер Ховен в самой большой из оранжерей внимательно рассматривал крупные, изумительной красоты розы сорта «баккара». Темно-красные цветы были высажены ряд в ряд подобно строю солдат в алых киверах на праздничном параде. Сам Пит совсем не походил на строгого военачальника. Крупный, в быту довольно неряшливый. Неровные непослушные пряди волос то и дело падали ему на лоб и закрывали ясные, детски наивные голубые глаза.
Его супруге, прогуливающейся по тропинкам благоухающего сада, он частенько напоминал неуклюжего щенка лабрадора. По-своему трогательного, но временами докучливого. Такого, который виляет хвостом и постоянно трется у ног. Того и гляди, споткнешься об это исполненное нежности и любви существо, готовое день и ночь тыкаться слюнявой мордой тебе прямо в лицо. Вайолет [12] Ван дер Ховен была аккуратной брюнеткой с тонкими чертами лица, изящными кистями рук и миниатюрными ножками. Ей исполнилось тридцать восемь, и она была на пять лет моложе мужа. Этот факт когда-то весьма взволновал ее старшую сестру, и та даже предсказывала зловещие события в жизни супругов еще во время свадьбы Пита и Вайолет. Но несмотря на мрачные перспективы, обещанные Примроуз, чета Ван дер Ховен жила в мире и согласии вот уже целых семь лет. При этом, казалось, с каждым годом Пит все больше влюблялся в супругу.
Услышав легкие шаги Вайолет, спешащей к нему по бетонной дорожке, он оторвался от работы, и его привлекательное лицо осветила приветственная дружелюбная улыбка.
— Дорогая, — начал он, — что ты тут делаешь? Неужели пора садиться за стол? Я опаздываю, да?
Вайолет, в свою очередь, также не смогла сдержать улыбки: этот щенок явно очарователен!
— Нет, — покачала она головой, — еще нет и двенадцати.
— Как мило ты сегодня выглядишь! — Пит поправил прядь у левого глаза. — Это что, новое платье?
— Вот это? — Вайолет рассмеялась. И добавила с горечью: — Что у тебя за память! Я купила его два года назад в «Си энд Эй». За двадцать пять гульденов.
— Правда? Выглядит потрясающе.
— Сегодня утром я получила письмо от Дэффи, — объявила Вайолет, не меняя тона и нежно поглаживая длинными тонкими пальцами крупный бутон розы.
— Правда? — Пит вернулся к своему занятию. — И что же она сообщила тебе?
— Только то, что сейчас в Париже и занимается тем, что пополняет свой гардероб. Потом они с Чаком намерены вернуться в Штаты. Еще она пишет, что новая коллекция Кардена — настоящее чудо.
Пит усмехнулся, не поднимая головы от цветов.
— Ну хорошо, хорошо, я все понял. К сожалению, моя дорогая, даже самый лучший садовник в Алсмере, выращивающий самые замечательные розы, в наши дни не в состоянии сколотить себе большое состояние. И если ты хотела покупать себе вещи у Кардена, а не в магазинах «Си энд Эй», тебе нужно было поступить так же, как и твоя сестра, и выходить замуж за американского миллионера.
— Очень может быть, — произнесла Вайолет, но так тихо, что Пит не расслышал. И чуть громче добавила: — Надеюсь, ты не забыл о тех розах, которые мы повезем на день рождения маме, да?
— Моя милая, неужели я хоть раз забывал о них? Я специально отобрал для такого случая две дюжины лучших цветков. «Баккара». Вот они, посмотри сама. Я срежу их вечером в пятницу, перед самым нашим отъездом.
— Если уж начистоту, — вдруг заметила Вайолет, — мне кажется, все эти семейные традиции с ее днем рождения — просто чушь какая-то и мамины капризы, ничего больше.
— Тебе так кажется, потому что ты англичанка. А у нас в Голландии к семейным торжествам относятся с трепетом. Мы уважаем такие праздники. День рождения — это очень важно!
— Господи, вот об этом напоминать мне было не обязательно! Но ты только представь! Провести весь день за круглым столом, улыбаясь и разговаривая ни о чем! А в это время родня и друзья-приятели виновника торжества прибывают и прибывают. Хотя некоторые уже уходят. Те, кто появляется, несут подарок ценой в гульден, зато съедят и выпьют гульденов на пять, не меньше…