Леди, которая любила лошадей (СИ)

И Василиса кивает в ответ.
Она понимает.
И только губы беззвучно шепчут:
- Спасибо.
Умирать не больно.
Больно выживать.
Открывать глаза, разлепляя склеившиеся веки. Делать вдох. Удивляться тому, что в театре, куда потянула сестрица, желая Демьяна поскорее окультурить, умирающий герой еще находил в себе силы чего-то там говорить.
И вправду герой.
А вот Демьяну и дышать-то больно. Но он дышит.
- Вот и ладненько… вот и хорошо, - этот профессионально-ласковый целительский тон заставил насторожиться. – Довезти до города довезете, только осторожно… и я поеду. Ангел мой, ты со мной?
- Куда ж я тебя без присмотра-то оставлю… - ворчливо отзывается ангел незнакомым голосом. – Только пусть о девочке позаботятся…
- Покой и сладкий чай. Много сладкого чаю. И шоколад. Тоже много…
…боль накатывает и накрывает с головой, однако против ожиданий сознания Демьян не теряет. Напротив, это сознание цепляется за явь, что репей за шкуру бродячего пса.
- Несите аккуратно.
Вещерский.
Он склоняется, и Демьян даже видит его, пусть глаза по-прежнему закрыты. Но все одно видит. Ярким алым пятном. На диво неспокойным… и главное, сказать бы, что он, Демьян, живой, а стало быть, вытащат, пока пламя не прорвалось, но из глотки только клекот и вырывается.
- Ты того… - Вещерский говорит. – Не вздумай помереть! Тебе еще жениться, как честному человеку…
Жениться Демьян не против.
Совсем.
Только…
- Если помрешь, меня Марья точно из дому выгонит. Или разведется… а тятенька, если она разведется, выпорет. Ну или на Севера спровадит, каторгу стеречь.
Это он зря.
Нельзя Вещерскому на Севера с его неуемною натурой. Он же стеречь не усидит, примется каторгу реформировать на современный лад и весь порядок порушит.
- А я, между прочим, холода страсть как не люблю.
Погрузили.
Везут.
Даже аккуратно, сколь можно в таком состоянии. И Демьян совсем уж расслабился.
- Сдохнешь, - это шипение пробивается сквозь боль. – Все вы сдохнете! И ты, и она…
- А ну тихо! – голос перебивает тот, другой.
Он резок.
Зол.
- Ненавижу…
Правда. Ненависть яркая, но странно, разве Демьян в ней повинен? Что он сделал, чтобы заслужить такую? Разве что…
- Цыц, если опять по башке получить не хочешь, - конвоир не злой, но сторожкий, что хорошо, ибо Нюся все еще красива. Наверное. А красивые женщины опасны.
Остановка.
И время замедляется. Со временем вовсе творится нечто донельзя странное…
- …невозможный вы человек, Демьян Еремеевич… - голос разбивает тишину, возвращая время на место. – Вот казалось бы, жили бы себе, отдыхали бы, как велено. Но нет же, неспокоится вам. И чудо, просто чудо, что рядом с вами Константин Львович оказался… видно и вправду вы еще нужны Господу…
Его трогают.
Поднимают. Снова несут. Надо сказать, чтобы не смел больше экспериментов своих ставить.
- …ваша придумка? – второй уже знакомый голос раздается слева. – Изрядно, изрядно… а главное до чего умело вплетено в энергетическую структуру. Действительно получилось искусственное ядро…
Дальнейший разговор не понятен.
То есть отдельные слова Демьян понимает и весьма неплохо, но вот в целом смысл ускользает. Пускай. Сознание тоже.
Почти.
- …ваша работа по сочетанию тонких материй…
Ерунда какая.
Главное, чтобы эти, вдвоем, не додумались до чего-нибудь совсем уж непотребного. Ему еще жениться… эта мысль окончательно примирила Демьяна с нынешним его положением, и сознание таки ускользнуло в спасительную бездну беспамятства.
Глава 34 
Черники не было.
Не сезон.
Вот смородина уже появлялась, что красная, что черная, что полупрозрачная белая. Правда, одинаково безвкусная, магией подпитанная.
Клубника.
И земляника.
Крупная глянцевая черешня. И даже, при желании, малину сыскать можно было бы. А вот черники – нет. Рано еще, барышня. Так Ляля сказала, глядя с какою-то непонятной жалостью. С чего бы Василису жалеть? Она, Василиса, цела и здорова, голова и та уже не кружится, разве что самую малость.
 
…черники бы…
Не сезон.
Ягода лесная, вот никто силой ее и не подстегивает. Так что погодить придется. Или заменить. Но чем заменишь? Смородиной?
Земляникой?
Василиса пыталась. Но выходило не то, не так… не такое, как должно. И эта вот мелочь донельзя раздражала, заставляя вновь замешивать тесто. Пальцы мяли масло, смешивая его с мукой и сахаром, и, пожалуй, чересчур уж сильно, вымещая на нем, на тесте, накопившуюся злость.
- Если ты будешь и дальше печь в таком количестве, я точно растолстею, - сказала Марья. Она вот смотрела без жалости. – И вообще… может, прогуляемся.
- Не хочу.
Масло таяло, что плохо. И надо бы остановиться, да и тесту отдых на леднике не помешает, чтобы оно, тесто, успокоилось, отлежалось. И Василиса смахнула пот со лба.
- Хочешь или нет, а надо, - Марья сунула палец в крем, которого еще с прошлого раза осталась половина медной кастрюли.
Поспешила Василиса.
Неверно рассчитала. А подобного с нею не случалось… да никогда-то не случалось! И главное, что теперь вот думай, то ли новый крем готовить, то ли этот использовать, а он с кислинкою, тогда как Василисе хотелось попробовать ванильный и сладкий.
- Вещерский сказал, что опасность для жизни миновала, - Марья облизала крем и снова сунула в кастрюлю палец. И ведь сказано было, что крем есть надо ложкою. – И что в себя он уж три дня как пришел… и вообще…
Василиса вздохнула.
Она… знала.
Рассказали.
Еще вчера.
И позавчера тоже. И все ждали, что она, Василиса… что? Бросится в город? К человеку, который… едва не погиб из-за нее? И совершенно точно погибнет, если она, Василиса… Если…
- На, - Марья протянула платок. – В глаз соринка попала, да?
- Да.
- Тогда надо ее убрать.
Ее платок пах духами и ванилью, которую Марья обычно на дух не переносила, если, конечно, не в булках. В булках – дело другое.
И…
- Спасибо.
- Собирайся, - Марья снова ткнула пальцем в крем. – И пирогов прихватим, а то и вправду… новые ставить некуда будет.
- Я… когда нервничаю… успокаивает.
- Судя по тому, что ставить их и вправду некуда, ты должна быть очень спокойна, - Марья позволила себе улыбнуться. – Но взять возьмем. Не нам же одним толстеть…
- Я… боюсь, - сказать это получилось не сразу. Слова будто застряли в горле. – А если… проклятье… я не хочу, чтобы он умер из-за меня. Чтобы еще кто-то умер из-за меня. И вообще… я… хочу, чтобы все были счастливы, чтобы…
Василиса подняла руки. По пальцам стекало растаявшее масло, а к ладоням прилипла мука. И батистовый платок пропитался этой вот смесью.
- Я просто подумаю, что… и как… и если снова… если вдруг… может, у нашей прабабки и получалось справиться с этим, но я… я не хочу стать причиной…
- И поводом, - Марья просто обняла и сказала на ухо. – Дорогая, если что я и поняла после десяти лет семейной жизни, так это то, что не стоит вставать между мужчиной и его подвигом. Если мужчина хочет свернуть шею, он все одно найдет способ. Поэтому давай просто не будем спешить, хорошо?
Василиса кивнула.
- В конце концов, дай себе шанс разобраться, - и, вздохнув, Марья добавила: - А мне простить этого засранца…
- Ты еще не…
- Нет, конечно. Одно дело в оперу не явиться, и совсем другое позволить какой-то идиотке себя убивать! – в голосе Марьи прорезался лед. – Это надо было додуматься… бомбы у них… будто больше некому эти бомбы искать. Конечно, я еще его не простила. И не могу без веской на то причины.
На сей раз вздохнули обе.
 
- А когда я нервничаю, - добавила Марья, - я ем. И много… и, в общем, собирайся.
О том, что он не умер, Демьян пожалел почти сразу после того, как сознание вернулось в тело, а с ним и боль. Тягучая. Выматывающая. Она выпивала его до дна, и даже там не отпускала.