Леди, которая любила лошадей (СИ)

- Стреляю я отменно, да и пули зачарованные. Аккурат про вас…
- Не побежит он, бросьте, Ефимия Гавриловна. Вы ж понимаете, что у нас свой интерес. За ним и пришли, - произнес Вещерский примиряющим тоном. – А что Демьян Еремеевич на сторону поглядывает, так это исключительно от недостатку опыта. Исправится.
- Если успеет, - проворчала Ефимия Гавриловна. – Если ты на людей своих надеешься, то зря…
Она усмехнулась этак, нехорошо.
- Одного я не понимаю, - Вещерский остался на удивление спокоен. – Ладно, Берядинский. Он всегда-то идейным был, почитай, столь же больным, как и ваш батюшка, только у него-то безумие мирным было. Ваш батюшка тоже воевать не воевал. Сидел, писал… косточки вот привез… из кургана?
- Оттудова.
- Вот… но убивать-то он никого не убивал.
- Как сказать, - Ефимия Гавриловна револьвер убирать не стала. – Перед смертью он будто очнулся… на один час всего. И маменьки рядом не оказалось. Вот разве ж то не промысел Господень? Она при нем денно и нощно пребывала, а тут отошла… он же… он меня не замечал. Глядел и не видел. А тут вдруг увидел. И к себе позвал. Попросил, чтоб посидела рядом. Мне-то уже пятнадцать было, я многое видела, многое понимала. Хотела убежать, уж больно безумный взгляд у него стал, да только не смогла.
Экипаж выбрался на проселочную дорогу, и лошади пошли шибче.
- Он сказал, что был там… что… все случившееся случилось по его вине. Брат пошел на брата… брат убил брата, а пролитая кровь, огня полная, разбудила духов, которые разгневались на наглецов. Ему удалось уйти. И не просто уйти… он вынес оттуда кое-что.
- Шкатулку?
- Золотого коня, - она сунула руку в саквояж и вытащила потрепанного вида кошель. И Демьян стиснул зубы, заставляя себя сидеть на месте.
Ему кошель виделся не просто пылью облепленным.
Скорее уж обросшим. И тонкие нити уходили в ткань, пробирались, переплетаясь с трухлявым шелком, меняя его в нечто такое, чего точно не следовало касаться.
А женщина словно и не замечала.
Она потянула гниловатые шнурки и, перевернув кошель, вытряхнула его содержимое.
- Вот… красивый, правда?
Фигурка на ее юбках была… уродливой. Куда более уродливой, нежели кошель. Золото? Возможно, когда-то это было золотом, но теперь Демьяну казалось, что нелепый этот конек, будто сделанный наспех ребенком, вылеплен был из пыли.
И грязи.
Из боли, которая слышалась, из крови чужой, чье эхо звенело, и он понимал, что звон этот слаб, а если бы слегка сильнее, то никто-то здесь не удержался бы.
- Красивый, - сама себе ответила Ефимия Гавриловна, поглаживая спинку золотого коня. – Я его не отдала. Все-то отдала, а его нет… бумажки? Пускай… Долечка попросил, а мне-то что? Мне не жаль… не знаю, с чего вовсе я их хранила-то? И шкатулку тоже… ту, первую, с костями… костей было много, но теперь почти не осталось.
- А куда они…
- А ты думаешь, что бомбу сделать просто? Отец сказал, что когда мертвое соединилось с живым, случился взрыв. И взрыв этот лишил всех силы… он все пытался вывести формулу. И вышло.
- Только воспользовались ей вовсе не те люди.
- Думаете, он думал о том, кто будет пользоваться его открытием? Нет, уж поверьте, ему было бы плевать… а может, он и согласился бы с Долечкой… все эти титулы, рода… они делают людей несчастливыми. Они запирают их в клетках сословий, из которых не выбраться.
- И поэтому вы начали делать бомбы?
- Не я. Долечка.
- А вы просто помогали?
- Женщина должна быть опорой мужу своему, разве не тому нас церковь учит? – Ефимия Гавриловна посмотрела c хитрецой, склонив голову.
- Значит, дело лишь в том? В вашей обиде на мир и людей? – Вещерский не собирался отступать. А Ефимия Гавриловна поджала губы. И, стало быть, была обида, явная ли, тайная, вполне вероятно, что вовсе уж вымышленная, главное, что обиды этой хватило, чтобы убивать. – Или все-таки в высоких идеалах. Хотя… позвольте, какие идеалы, когда речь идет о массовом убийстве? Я вот могу еще понять, когда речь идет об устранении отдельных личностей, которые чем-то пролетариат обидели, но вот бомбы…
 
- Это вынужденная мера, - Ефимия Гавриловна задрала подбородок. – И действенная. Народ следует встряхнуть. Омыть кровью, ибо лишь она способна избавить его от многолетних оков.
Глаза Ефимии Гавриловны вспыхнули, и показалось, что вся-то эта женщина разом изменилась, будто сквозь маску проступило истинное лицо.
- Кровью, стало быть… людей непричастных.
- Все они причастны! Оглянитесь! Что вы увидите? Одуревших от безделья женщин, которые только и занимаются, что нарядами, спеша перещеголять друг друга? Молодежь, позабывшую обо всем, кроме пустых развлечений? Отринувши слово Божие, они травят себя опиумом, вступают в противозаконные связи. Они думают лишь о веселье и ни о чем больше. Зажравшиеся чиновники. Жандармы, словно псы, стерегущие кровавый режим… а народ стонет, не способный более удержать тяжесть этого мира на плечах своих…
Следовало сказать, что говорила она весьма убежденно.
- Народ нуждается в свободе! В настоящей, а не той, которую ему кинули, словно кость голодному псу. И он может взять эту свободу, если решится. А он решится. Рано или поздно. Но сперва ему нужно показать, что за ним сила, что те, кого он полагал стоящими над собою, рожденными для власти, такие же люди. Разве что более слабые и ничтожные.
- И вы и вправду верите в это?
- Я знаю, - она прижала саквояж. – И жаль, что вас не будет в тот момент, когда волна народного гнева сметет угнетателей!
- Ясно, - Вещерский потер запястье. – А те девочки, которых вы… использовали. Их-то не жаль было? Это ведь вы придумали схему? Конечно. Мужчины куда более прямолинейны. Им нужен быстрый результат, там же – тонкая работа. Вы и исполнителей подобрали. Аполлон полагает, что он один, но, думаю, всего на вас работает человека три-четыре, может, пять. Больше вряд ли, слишком уж сложно было бы за всеми уследить… кого-то из девушек, думаю, вы завербовывали, но опять же, сомневаюсь, что многих. Большая часть была кем… мясом? Ресурсом, который вы вырабатывали, сперва цепляя на любовь, потом на этот… героин?
- Сами виноваты.
- В чем, Ефимия Гавриловна? В том, что верили? Мечтали? Надеялись на счастье?
- Пустые никчемные бездельницы, которым просто повезло родиться в правильной семье.
- Значит, в этом дело? В том, что они родились в правильной семье, а ваш батюшка так и не соизволил жениться на вашей матушке?
- Заткнись.
Револьвер поднялся, и черный глаз его уставился в лоб Вещерского. Вот только тот страха не выказал, улыбнулся лишь мягко, укоряюще.
- Бросьте, Ефимия Гавриловна. Если б хотели убить, убили бы там, в доме… но вам от нас нужно что-то другое. Что именно?
Револьвер не шелохнулся.
И глаза Рязиной сделались темны, что омуты. В них, в этих глазах, жило безумие того, самого опасного толку, которое сперва незаметно, но после становится очевидным, явным. Оно, сродни одержимости, завладевает всей сутью человека, подчиняя разум его одной-единственной идее.
Вещерский это понимал.
Не мог не понять.
- Демьяна Еремеевича, полагаю, вы казните, раз уж оказия выпала…
Бледные губы растянулись в улыбке.
- Я им говорила, что там, в Петербурге, пустышка… что слишком уж все явно, нарочито… газеты трубят за подвиг… интервью печатают.
Демьян повел плечами.
Стало вдруг зябко.
И… страшно?
Нет, за себя он не боялся и прежде, и ныне не станет. Скорее уж где-то в душе появилось сожаление, что жизнь его, пусть и не сказать, чтобы вовсе пустой была, но прошла как-то мимо.
 
Служил?
Служил. Честно, ибо на иную службу способен не был. И родичам за него не стыдно будет. И детям, коль были бы они… но не было.
Сам виноват.
- Но ничего… там тоже найдется, что миру заявить. Мы всем покажем, что рано о нас забыли, что… кровь угнетателей разбудит народные массы!
- Это мы уже слышали, - Вещерский чуть склонил голову. – Значит, все-таки готовите взрыв? Бомба, полагаю, уже в Петербурге, из новых, которые ваш сожитель создал. Или не он?