Вдали (СИ)

Сухие связки зверей покрупнее, если их отбить, распадались на волокна — их Хокан разделял и использовал вместо нити, хирургическими иглами сшивая разрозненные лоскуты дубленой кожи. Дело шло медленно (охота, дубление, изготовление нитей, шитье), и уж выпал первый снег. Без ружья он не мог и надеяться добыть последних редких медведей или больших кошек, хоть порой и видел их вдали над оставшейся после него падалью. Однажды он обмазался кровью и залег, прикинувшись раненым, надеясь зарезать идущую по следу рысь. Она так и не пришла. Впрочем, немного погодя подвернулось кое-что получше.
Из-за легких снежинок, таявших раньше, чем касались земли, раздался плач младенца. Как всегда, первым побуждением Хокана было завалить коня и осла наземь. Рыдания в тумане продолжались. Мелкие легкие капли стояли над его лицом холодным нимбом, непохожим на теплое свечение от подрагивавших под щекой конских мышц. Ни голосов. Ни перезвона сбруи или поскрипывания рессор. Ни рокота фургонов, ни топота скакунов. Лишь одинокий плач. Конь Хокана заволновался, но он надавил ему на шею и не дал подняться. Шло время. Плач не прекращался, доносясь из одной точки в белой мгле. Не считая плача — полная тишина. Перестало снежить. Туман сгустился. Затекший и промокший Хокан поднялся, оседлал коня и углубился в ползучие тучи. С каждым шагом крик становился все громче. Равнины отдались туману почти без сопротивления. Хокан вынул нож. По мере продвижения земля впереди воплощалась из белизны в действительность. Затем в небольшой низине под кустарником проступил горный лев. Он лежал в луже собственной крови, просветлевшей от снегопада. Рядом хныкал слепой котенок. Он уже охрип. Хокан спешился и тут же увидел, что эта самка умерла во время родов второго детеныша, показавшегося только наполовину. Хокан перевернул мать и приложил плачущего львенка к ее титьке. Если измерять от вытянутых задних ног до головы, то львица была выше Хокана. Львенок жадно присосался. Но скоро, осознав, что ничего не идет, снова замяучил. Хокан сам попытался подоить самку. Затем перебрал свои припасы и предлагал львенку все, что имел, — сладкую воду, сушеное мясо других зверей, овес, бекон, смоченные галеты. Теперь в отчаянном плаче уже слышался гнев. Он сделал надрез на руке и приложил его мордочку к крови, но львенок не желал пробовать. Хокан заглянул ему в раззявленную пасть и увидел сводчатое нёбо, острые зубки и белые чешуйки на розовом язычке. Почувствовал чистое дыхание из пустого желудка. Затем посмотрел в слезящиеся глаза и свернул ему шею. Мать и детеныш были освежеваны.
Животные выбились из сил и недоедали, но Хокан знал: их единственной надеждой было обогнать северные холода. Он оставил все попытки, пусть и слабые, двигаться на восток. От налетающих постоянно порывов казалось, что он скорее падает, чем идет. Лицо обветрилось; руки заскорузли; ступни обмерзли. Конь шел, подвернув морду чуть ли не в грудь. Время от времени приходилось останавливаться и отдыхать от неустанного, оглушительного, безумного воя, не оставлявшего в голове места ни на единую мысль. Хокан никак не мог разжечь огонь, поэтому спал, завернувшись в львиную шкуру. Когда и этого было мало, заваливал коня и прижимался к нему. Однажды ночью, когда конь ни в какую не ложился, Хокан узнал, что осел только рад спать с ним у груди, и так они согревали друг друга на протяжении нескольких бурь. В эти дни облегчение приносила лишь мысль, как мала вероятность кого-то повстречать в этом истребительном вопле. Его одиночество не знало равных, и впервые за месяцы, несмотря на рев и порывы ветра, он обрел покой.
На горизонте проступил скромный горный кряж. После многих месяцев и лиг пустыни и ровной травы зазубренные волны, поднимавшиеся в небо, смотрелись чем-то из другого мира. Отдельные вершины даже терялись в низких облаках. Невероятно, но склоны зеленели. Быть может, там он найдет укрытие, а ветер по ту сторону может оказаться слабее. Через два дня он преодолел половину склона самой пологой горы. Передышка от нескончаемой плоскости степей приносила радость. И деревья. Вечнозеленые деревья. Вертикальные деревья. В лесном пологе чирикали и трудились над гнездами дружелюбные птицы (не отчаянные исступленные падальщики, порой мелькавшие над равнинами). Пепельный свет солнца, нарезанный и вскрытый ветками и иголками, возвращал отчасти свое сияние, рассыпаясь тонкими разрозненными лучами на покрытые лишайником камни. В подлеске кипела жизнь — бурундуки, червяки, лисицы, насекомые. Под елью Хокан нашел какие-то маслянистые грибы, напомнившие ему желтые лисички, что он когда-то собирал с Лайнусом. В Швеции они не считались зимними, но Хокан сорвал один и узнал этот свежий и в то же время перезрелый запах, после чего опасливо надкусил. Тотчас прослезился и подавил всхлип. К закату он нашел узкую пещеру, где зажарил грибы в лярде и ел с закрытыми глазами. На следующий день он отдыхал. Очнувшись от долгого мшистого сна, он расставил западни и приступил к работе над шубой.
  
Неизбежно шуба собиралась вокруг шкуры горной львицы. Хокан постарался снять ее, делая как можно меньше надрезов, чтобы сохранить форму. Благодаря пришитым или приклеенным с изнанки, чтобы не бросались в глаза, заплатам из кожи на важных местах (уши, лоб, рыло, челюсть), львиная голова, от которой осталась просто тряпка, сохранила часть своего благородства. Она висела на спине носителя, но могла превратиться и в зловещий капюшон. Наброшенные на шею передние лапы задумывались как шарф, державшийся весом лап, набитых песком и камешками. Спина львицы ниспадала по спине Хокана, поэтому хвост выглядел продолжением его хребта. Из этого пока что безрукавного балахона Хокан надеялся сделать приличную шубу, нашивая мелкие шкурки, которые дубил по пути в пустыне. Во время стоянки в пещере он поймал лисицу, пошедшую на рукав, — хватило почти ее одной. Поскольку шкура львицы покрывала почти все его тело, а дичи в горном леске было в избытке, теперь он мог смастерить из лишней кожи небольшую складную палатку.
Не будь так скудно пастбище, он бы провел там всю зиму: мирно шил, охотился и ел грибное рагу в той землянке — месте, что за время его странствий больше всего походило на дом.
Спустившись с южной стороны горы, он порадовался тому, что не остался. Здесь ветер был добрее, трава — нежнее, а солнце — не таким далеким. Время от времени по-прежнему снежило, а ночи были долгими и морозными, но, по его расчетам, зима уже перевалила за половину, и если это ее пик, то он выживет. По-прежнему продвигаясь на юг, он придал курсу легкий восточный уклон. Горы никак было не назвать непреодолимыми, но Хокану все же отчего-то было легче знать, что теперь они высятся между ним и тропой. Он по-прежнему выглядывал на равнинах признаки людей, но ему не попадалось ни следа от костра, орудий или скота.
Хокан уже поездил свое по нехоженым равнинам, но в этот раз что-то было не так. Он. Ему не было места в этих краях. Он задавался вопросом, когда эти поля в последний раз входили в чье-то сознание. Чувствовал, как они смотрят на него в ответ, знают о его появлении, пытаются вспомнить, каково это — когда на них смотрят так.
— Gräs [8], — сказал Хокан вслух, чувствуя, какое это чудо и в то же время преуменьшение — впервые объединять отдельные травинки, что качались на краю земли, под властью одного слова.
Он боялся заката и часто весь день тратил на переживания о ночи. Из-за нехватки хвороста и свирепости порывов ветра порой не получалось разжечь костер. Он этого ожидал и еще в своей пещере в горах соорудил маленькую палатку. Она, слаженная из гибких шестов, кож и одеял, представляла собой вытянутый изогнутый треугольник с двумя выпуклыми сторонами — словно перевернутый нос маленькой лодки (или голова некоторых рыб, или клюв некоторых птиц). Он ставил его против ветра и заползал, придавливая своим весом, чтобы ее не унесло. Палатка накрывала только верхнюю часть его тела, но ее острый нос резал ветер, вечно стремящийся раздавить хрупкий корпус перевернутого судна, как будто двигался на головокружительной скорости, будучи при этом совершенно неподвижным. Если Хокану и удавалось выспаться в те бешеные ночи без костров, то только благодаря этому убежищу.