Вдали (СИ)

Солнце готовилось зайти. Словно по всеобщему согласию, по каравану разнеслись возгласы и выкрики, процессия встала. С трудом, но и с большой слаженностью погонщики выбрались из колеи и разошлись от тропы. Равнины огласились пересвистом и теми немногими словечками, что как будто понимали волы: «Пошел! Йа! Пошел! Но!» Постепенно и (несмотря на изнурительные неповоротливые маневры) повозки были с удивительным изяществом составлены в широкие круги, задние валы скованы дышлами. Волов распрягли и оставили свободно бродить с большей частью стад внутри этих импровизированных загонов, а оставшийся скот и лошадей стреножили и пустили пастись в свое удовольствие. На земле расстелили каучуковые подстилки, зазвенела домашняя утварь. Пока мужчины ставили снаружи круга шаткие палатки, женщины вынимали из мешков и ящиков твердые бурые диски, добавляли к растопке и поджигали. Хокан заглянул в костер и спросил Эбигейл, что это за лепешки. Она пропустила вопрос мимо ушей. Он достал одну из сумки и принюхался. Навоз. Джарвис увидел, как он изучает лепешку, и растолковал: как наверняка уже заметил Хокан, на равнинах хвороста не хватало, оставалось полагаться только на сушеный бизоний навоз. Горел он ровно и не давал дыма, ярче светясь там, где на него капал жир с жарящегося на вертелах мяса бизонов. Их мясо, а также бекон и кукурузная мука, жаренные в бизоньем лярде, и служили здесь, как узнает Хокан, ежедневным рационом. Остатки этих яств, копившиеся день за днем в посуде, которую никто толком не чистил, затвердевали коркой на дне каждого котла, сковороды и миски, пропитывая все, что в них ни положи (в том числе редкие соленья или сушеные яблоки, замоченные в теплом бренди, по праздникам), одним и тем же вкусом.
За ужином Джарвис расспрашивал Хокана о нем и его приключениях. Они плохо понимали друг друга, но Джарвис, умело пользуясь своей внешностью, настаивал с шутливым упорством. Особенно его заинтересовала клэнгстонская дама и ее банда (Сколько человек? Что за оружие? Где именно город?). А еще он снова и снова возвращался к пункту назначения следопыта Лоримера. Ответы его самого, в свою очередь, звучали расплывчато, а от всего касавшегося его напрямую он вяло отмахивался. Позади них, где-то за огнем от костров, пороли ребенка. Когда Хокан уже в третий или четвертый раз попытался объяснить местонахождение Клэнгстона — обреченный ограниченным лексиконом и хронической дезориентацией, — его прервал подошедший крепкий фермер, снявший шляпу и нервно мявший ее в руках.
— Мистер Пикетт, сэр, — пролепетал здоровяк, с трудом справляясь с застенчивостью.
— Джарвис, — поправил тот, снова полагаясь на свой светлый лик. — И брось уже «мистера». Я же просил — просто Джарвис, — дружески укорил он.
— Мистер Джарвис, сэр, — пробормотал детина, протягивая мешочек. — От моей супруги, сэр. С наилучшими пожеланиями.
Он чуть ли не сделал книксен, подогнув колени и отдавая гостинец Джарвису, который, не вставая с брезента, церемонно его принял.
Из сумрака раздался свист розги и приглушенный вскрик.
— Эдвард, — произнес Джарвис с торжественной признательностью. — Благодарю. Покорнейше благодарю.
Эдвард смотрел только на свою задушенную шляпу. Джарвис раскрыл мешочек и высыпал горсть глазированных пеканов. Попробовал один на вкус. Пышный светлый ус приплясывал под каждый хруст. Эдвард все смотрел на руки, стискивающие шляпу. Свист и вскрик.
— Золотые самородки. Вот что это такое. И когда я их едал в последний раз? Много лет назад?
— От супруги, сэр.
— Что ж, прошу… прошу… отблагодари ее от меня. — Джарвис уже хотел положить в рот новый орешек, но словно опомнился. — Прошу прощения. — Он протянул мешочек. — Прошу.
— Спасибо, не надо, сэр.
Хокан тоже отказался. Джарвис пожал плечами, съел еще пекан и положил кулек рядом с собой. Эдвард пожелал им спокойной ночи, попятился, развернулся и ушел.
На протяжении вечера сцена повторялась, но с другими посетителями и другими подношениями, пока Джарвис снова и снова выспрашивал у Хокана одно и то же («Но где они? Значит, ружья и пистолеты, а? И сколько, говоришь, их всего было?»). К Джарвису подобострастно подбирались робкие мужчины и женщины с гостинцами — чай, меласса, карманный ножик, сушеные тыквы, табак, серебро. И каждый раз он вел себя скромно, но так, словно этого заслуживает.
  
— Итак, лошадь, — произнес Джарвис, приняв в дар одеяло от девушки с малышкой, которая могла быть как ее сестрой, так и дочерью. — У меня найдется одна.
— Сколько?
— О, право, — сказал Джарвис, разыгрывая обиду.
Последовала пауза. Наверное, он ожидал, что Хокан ее нарушит новой просьбой назвать цену.
— Умеешь обращаться с пистолетом? — спросил Джарвис, когда пауза неловко затянулась.
Хокан не понял.
— Пистолет, — повторил Джарвис, изобразив большим и указательным пальцами, как стреляет.
Хокан покачал головой.
— Слушай, — сказал Джарвис. — Здесь меня многие любят. Да ты и сам видел. Вот. — Он показал на подарки и пожал плечами. — Но есть и такие, кто… Слушай. Это трудолюбивый народ. И здесь все, что у них есть. Кое-кто переживает. И, боюсь, кое-кто жаден до моей жизни.
Хокан опустил глаза.
— Ты крупный малый. Путешествуешь один. Без имущества. Без семьи. Мне бы не помешала твоя помощь. Просто поезжай со мной. Мы прибудем через несколько недель. И тогда получишь свою лошадь. С ней ты легко наверстаешь упущенное время. Что скажешь?
— Не знаю.
Хокан не знал, где они находятся (ближе к Тихоокеанскому побережью или же к Нью-Йорку?), и не мог оценить, стоит ли следовать за Джарвисом и потом наверстать на лошади или проще выдвигаться пешком немедленно. Вдобавок сам вопрос предложенной работы и вытекающих из нее рисков. Недовольство, клубившееся в партии, было налицо, враждебность многих к Джарвису бросалась в глаза. Но, в отличие от угрюмых старателей, встречавшихся по пути, или клэнгстонской банды, или следопыта Лоримера с его отрядом, все это семейные люди. Они тяжело трудились, растили детей и читали Библию. Каким бы ни было их возмущение, Хокан не мог и вообразить, чтобы они кого-то хладнокровно застрелили. К тому же многим Джарвис нравился — тому доказательством те же подношения. Что бы ни распаляло его противников, Хокан не представлял, что такого мог совершить Джарвис, что обосновывало бы его страхи перед местью. Хокан вспомнил о Лайнусе и задумался, как бы поступил он, не подверженный и минутным колебаниям. Принял бы брат составляющие этой задачки — оружие, лошади, мятеж, прерии — как совершенно ожидаемые обстоятельства и имел бы ответ наготове? Сам Хокан только знал, что, возможно, это его единственный шанс заполучить лошадь.
— Вот что я тебе скажу. Прокатись с нами пару дней. Пораскинь мозгами. А я в придачу добавлю седло.
Ко времени, когда умер костер, на брезенте Джарвиса уже образовалась солидная куча вещей. Он завернул все в подаренное одеяло, пожелал Хокану доброй ночи и удалился в свой фургон. Порка в темноте, ненадолго прекращавшаяся, возобновилась вновь.
— Встаем! Встаем! Встаем! — С первыми лучами воздух наполнился криками. А с ними заревели ослы, вырывая даже из самого крепкого сна: выходить и приниматься за работу. Скатывались палатки; шкворчали в лярде кукурузная мука и оладьи на воде; волов тянули на веревках обратно под ярмо; запрягались повозки; на стойки фургонов натягивали брезентовые покрышки. Все это делалось под надзором псов, бродивших по быстро испарявшемуся лагерю.
— Вперед! Вперед! Вперед! — отдавалось теперь по равнинам эхо, когда фургоны вернулись на тропу и продолжили свой неторопливый путь.
Позже тем днем Джарвис, с лопатой и сломанным колесом на седле, позвал Хокана с собой. Они направились на юг, прочь от тропы, и остановились, когда караван пропал у них за спинами. Спешившись, Джарвис попросил помочь врыть колесо в землю и подпереть камнями. Установив его, они отошли на пятнадцать шагов, и Джарвис извлек из-за пазухи самый странный пистолет, что видел Хокан. В рукоятке или курке ничего особенного не было, но остальное выглядело чудовищным наростом, словно пистолет перекосило от какой-то смертельной болезни. На его центральной оси был круг из шести тяжелых стволов. Спереди шесть дул напоминали серый цветок. От него пахло смазкой и серой.