Здесь птицы не поют (СИ)

Юрик потянул Рогозина за рукав вниз, прочь от увиденного.
И только у подножия сопки отважился открыть рот:
— Витька, ты что‑нибудь понял?
Рогозин на всякий случай покачал головой, но произнес:
— Выглядит все так, будто нашим демонам в их аду кто‑то задал жару!
— Я о таком даже от старых людей не слышал, — удрученно сообщил Юрик. — Ну, то есть слышал, что абаасы с юэрами грызутся, когда Улу за ними не смотрит — потому что без гадостей они не могут существовать и только Улу может усмирить их нрав. Но здесь и абаасы, и юэры, и чучуны и все остальные воюют с кем‑то неизвестным.
  
— Может, восстание в вашем аду? Скинули твоего Улу, на свободу вырвались? Или еще какой‑нибудь древний божок восстал? Ну вроде того твоего обжоры, который сожрал вокруг себя все, до чего мог дотянуться?
— Не говори ерунды, Витька. Нет, что‑то здесь не то, — маленький якут сел на камень, но не расслаблялся — ружье осталось в руках. — И я не понимаю, что происходит. Улу нельзя скинуть, он ведь Улу Тойон, а не рядовой демон. Разве ты можешь скинуть небо? Можешь отказаться от света и пищи? Не будет Улу — не будет абаасов, да и всех остальных тоже. Они без Улу — ничто, просто выдумка. Но сейчас они с кем‑то дерутся и я не понимаю — с кем! Жалко, Витька, что я не шаман! Был бы я шаман, я бы спросил айыы — что происходит? И духи предков обязательно ответили бы мне, но я не шаман! А единственный здесь шаман — Савельев и он еще страшнее любого абааса!
За разговором они совсем выпустили из виду реку, сосредоточив свое внимание на наиболее угрожающих направлениях на суше. Оба были уверены, что со стороны реки им ничто не грозит и поэтому раздавшийся в тишине голос:
— Эй, парни, что здесь такое? — заставил обоих подскочить на месте и развернуть ружья на звук.
— Эй, парни, вы чего?! — от наведенных на него двух стволов, жерло одного из которых больше напоминало авиационную пушку, стоявший в маленькой лодчонке дядя Вася, попятился и едва не перевалился через борт. — Я от смотрю, вы стоите — подплыл. Я ничего плохого!
Тот самый дядя Вася, один из первых знакомцев Рогозина в этом забытом людьми и Богом уголке, держал весло перед грудью, словно хотел прикрыться им от возможных выстрелов. По мере того, как на лицах Юрика и Рогозина проступало узнавание, а испуг сменился выражением крайнего удивления, дядя Вася все более смелел и даже осклабился вполне дружелюбно:
— Вы чего пугливые такие?
— Здравствуй очень, старый. Ты еще откуда здесь? — опуская свое ружье на уровень пояса и поворачиваясь к деду боком, ответил вопросом на вопрос Юрик.
— На охоту ходил, — дядя Вася наклонился в лодке и поднял за уши несколько дохлых зайцев. — Ушанов настрелял. А что?
— Вы же с нефтянниками вроде собирались идти? — спросил теперь Рогозин, помня, почему старик отказался работать на Савельева.
— Так ить не приходили они. Я две недели прождал, время проходит, дай думаю, на охоту прокачусь. Даже не знал, что вы здесь. А где остальные? Где этот дурак Моня? Он мне денег должен. Шесть косарей. Вам уже заплатили?
Рогозин посмотрел на Юрика, тот шмыгнул носом и засмеялся:
— Старый, нам бы твои проблемы! Ты что, сивая борода, ничего не видел?
Дядя Вася, опустил весло в воду и сделал несколько гребков, приблизившись к берегу.
Виктор заглянул на дно лодки — там действительно в ворохе окровавленного меха лежало какое‑то ружьишко, отощавший мешок с припасами и еще какая‑то ветошь.
— Так а что я должен был видеть? Здесь в такую пору все одно и то же: берег да река, — говорил между тем дядя Вася, выбираясь на берег и привязывая лодку к какой‑то коряге. — Вертушку видел пару раз. Тудыть — сюдыть мотаются, керосин жгут. А больше — чего? Больше ничего не видел. Вы собаку мою не встречали? Отбился Карайка. Я и звал его и кричал — нетуть. Утром еще отбился, сразу после ночевки. Скакал — скакал вокруг, а потом пропал. Ты ж, Юрец — холодец, знаешь моего Карая? Не попадался? А вы от кого здесь тихаритесь? И где народ? Где Андреевна?
Друзья потупили взоры, и Виктор ответил, не смотря на дядю Васю:
— Нет больше Андреевны. И о псе своем забудьте. И народа… тоже мало осталось.
Осмысливал сказанное дядя Вася недолго. Бочком — бочком, сгорбившись и пошаркивая ногой, он пробрался к своей посудине, тяжело перевалился через борт.
— Та — а-ак, — протянул он, усаживаясь на лодочную скамью и нашаривая левой рукой что‑то под ногами. — Рассказывайте.
— Здесь нельзя, — отказался Юрик. — Слишком опасно. Нужно уходить отсюда.
— Да что стряслось — от? — негодование дяди Васи было каким‑то наигранным, неестественным, как игра уставшего актера ТЮЗа.
— На тот берег перевезите нас, все расскажем, — посулил Рогозин.
— Я вас повезу, а вы меня — того? Откуда мне знать, ребяты, что это не вы всех тута порешили? — в руках дяди Васи появился… натуральный автомат Калашникова и сразу щелкнул предохранитель.
Не «Сайга», не «Вепрь» или «Вулкан», а нормальный коротыш АКМСУ, простой и узнаваемый, но очень неожиданный в руках, казалось, совсем безобидного человека.
— Ого, — присвистнул Юрик, видимо, подумавший что‑то похожее. — Дядь Вась, а ты непрост, ага?
— А эт не твоего ума дело, паря, — ответил дядя Вася, недобро улыбнувшись. — Рассказывайте, поганцы, чего натворили?
Теперь дядя Вася совсем не походил на того расслабленного бомжа — сибарита, искателя легких заработков и дармовой водки, каким его знали прежде. В этот миг больше всего он напоминал сурового следователя из старых советских фильмов — не как полуприблатненный капитан Жеглов, а, скорее, как постаревшие «неуловимые мстители»: готовый и с поезда прыгнуть и на руках по карнизу Эйфелевой башни пройти, если для дела нужно. Его прищуренный глаз, смотревший на Рогозина и Юрика сквозь рамку прицела, враз лишился привычной мутной поволоки, руки держали оружие твердо, и все тело приняло какую‑то незнакомую боевую стойку.
— «Наверное, для стрельбы с качающейся поверхности?» — успел подумать Виктор.
Он не был большим специалистом в стрельбе, вернее сказать — вообще никогда не был стрелком, но больно уж недвусмысленно раскорячился в своем корыте преобразившийся дядя Вася.
Не сказать, чтобы Рогозин испугался — события последних дней напрочь выбили из него способность полноценно бояться и чему‑то удивляться, но все же мгновенное превращение старого алкоголика в опасного противника как‑то смутило его.
Стрелять в дядю Васю совершенно не хотелось.
Юрик тоже опустил свое ружье вниз, поставив приклад к ноге и положив руку на дульный срез.
— Ты, старый, не торопись выводы делать, — попросил якут. — История длинная. Очень.
— У меня минуты есть, — кивнул дядя Вася. — Ружья — в лодку, а сами — на тот берег, полялякаем.
Рогозину совсем не хотелось сдавать свой карамультук, но он понимал, что старик сумеет настоять на своем и поэтому под комментарий дяди Васи:
— А ружьишко‑то Гочино? И его завалили, поганцы? Быстро в воду!
Рогозин, тяжело вздохнув, полез в реку, следом за ним направился Юрик и вскоре они были уже на другом берегу со связанными руками — сами связали друг другу под настойчивые просьбы взбесившегося дедка.
Еще полтора часа ушло на длинный сбивчивый рассказ, в который, по мнению Рогозина, поверить мог разве что пациент с Пряжки, да и то не каждый. Улу Тойон, шаман Савельев, вечномолодой Железноногий и томские браконьеры в этой истории хитромудро перемешались со сталинскими лагерями, подземными лабораториями, мучительными смертями членов экспедиции, древними алтарями, Концом Света и всеобщим помешательством — так, что к концу повествования и сам Рогозин уже почти не верил, что все это произошло с ним всего за несколько последних дней.
  
Но дядя Вася и здесь повел себя необычно. Он повесил свой автомат на грудь, ножом перерезал веревки на руках своих пленников, бросил каждому его ствол и попросил:
— Подсобите‑ка, ребятки! — Он стоял в лодке, что‑то выкапывая из‑под завала рухляди.