Здесь птицы не поют (СИ)

— Значит, желаете поработать?
— Очень, — кивнул Рогозин.
— А какова ваша мотивация, юноша? — начальник экспедиции спросил так, словно ожидал в ответ услышать развернутое эссе — он устроился поудобнее на шатком стуле и внимательно посмотрел в глаза Рогозину.
— Деньги нужны, — не стал мудрить Виктор.
— Деньги всем нужны, юноша. Что вы умеете делать?
— Все, что скажете, Ким Стальевич.
  
— Ходить много умеете? — геолог перегнулся через стол и посмотрел на светлые кроссовки Рогозина.
— Не знаю, — пожал плечами тот. — По Питеру родственников водил, по пятнадцать километров за день, бывало, наматывали.
— А тридцать? С рюкзаком килограммов на двадцать пять?
— Не знаю, — честно признался Рогозин. — Я альпинизмом занимался когда‑то. Промышленным.
— Альпинизмом? Альпинизм это хорошо, — кивнул Ким Стальевич. — А чем промышленный альпинизм отличается от спортивного?
— Они по одной веревке ползают, мы — на двух, — вздохнул Рогозин, совсем не желая вдаваться в частности, о которых имел весьма отдаленное представление, потому что ни разу за всю жизнь не выбирался в горы. — Они вверх, мы, в основном, если не спасатели, вниз.
— Замечательно. Просто замечательно! И так емко! — одобрил его слова геолог. — Болезни, аллергия какая‑нибудь, еще что‑то, что может помешать, так сказать?
— Нет, здоров.
— Хорошо, юноша, хорошо, — Ким Стальевич достал из кармана пачку Winston, открыл, протянул Рогозину, — угощайтесь.
— Благодарю, не курю, — отказался Виктор.
— О! Совсем никогда?
— Никогда.
— Чудесно! Что ж, вы приняты подсобным рабочим. Пойдете к Перепелкину, он впишет вас в ведомости. Вечером с лодками придет Борисов — ваш бригадир, будете подчиняться ему.
— А мы далеко? — рискнул спросить Рогозин.
— Нет, что вы! Экспедиция короткая. Нужно найти подтверждение позапрошлогодним изысканиям. Туда четверо суток на лодках, обратно — шестеро. Ну и там пара недель на поиск, анализы. Вот и вся программа, юноша. Устраивает?
— Нет, — настроение у Рогозина сразу упало, — не пойдет. Я вертолета жду, а он раньше появится, чем мы вернемся.
— Вам в районный центр? — спросил геолог и, заметив ответный кивок, расплылся в довольной улыбке: — Это просто решается. Пойдете обратно с нами на лодках. Еще дня три — четыре и вы на месте!
Виктор прикинул, что деньги от Васьки раньше объявленного срока все равно не придут. Так зачем тратить заработанное, если можно столоваться в хозяйстве Стальевича?
— Я согласен! — сказал он.
— Замечательно! — обрадовался начальник. — А если раньше вернемся, то, может быть, и на вертолет успеете, юноша. Ступайте к Перепелкину!
  
Глава 2. Начало
 
Мерно тарахтел мотор лодки, далеким эхом — впереди и сзади — вторили ему еще два. Три длинных, нагруженных людьми, припасами и инструментом лодки довольно быстро передвигались по рябой поверхности реки.
Иногда, перед очередным изгибом русла, попав в кильватерный след впереди идущей посудины, лодка подпрыгивала на короткой волне, у Виктора клацали зубы и он едва удерживался за веревку, чтобы не свалиться в холодную — даже на вид — воду.
Ему отвели место на каком‑то жестком мешке, туго набитом палаткой и парой спальников. Перед ним маячила спина Иммануила — Мони, позади сидели Борисов — бригадир подсобников, правивший мотором, и Юрик, картаво поющий дикое попурри из репертуара Аллы Борисовны. Иногда он забывал оригинальные стихи и поэтому заменял их своими, выходило забавно.
Борисова звали Олегом, как и его знаменитого тезку — киноактера. Он даже чем‑то был похож на столичную звезду, что старательно подчеркивал перед всеми вокруг: частенько сводил внутренние края бровей вместе, как делал тот, другой Борисов, говорил со знакомыми всей стране интонациями. Прибыл он вечером на четырех лодках, одну из которых, изрядно потрепанную, притащил на буксире — местный охотник утопил двигатель в реке и пытался добраться до поселка на веслах, но, к своему счастью, встретил геологов.
Знакомиться ни с кем из новонабранных не стал, просто поручкался с каждым, что‑то пробурчал, поговорил с Кимом Стальевичем (называя того «товарищ Савельев») и завалился спать, словно и не было у него больше никаких срочных дел.
Всеми текущими делами занимался тощий Перепелкин. По имени — отчеству помощника начальника экспедиции никто не называл, но его, кажется, это обстоятельство ничуть не смущало.
Рогозина действительно внесли в какую‑то ведомость, тщательно переписав паспортные данные, выдали две пачки сигарет, флягу, комбинезон, энцефалитку с капюшоном, бейсболку, противомоскитную маску, добротные ботинки на толстой рифленой подошве, пару тюбиков бутадиона. Познакомили с единственной женщиной в экспедиции — поварихой Оксаной Андреевной, толстухой бальзаковского возраста, в каждом новом знакомце искавшей «того самого, единственного». Она же заведовала фармакологией, потому что когда‑то давно успела поработать медсестрой в каком‑то «полевом госпитале». Поняв, что Виктор ни за что не согласен стать «тем самым, единственным», она скучным голосом прочла ему короткую лекцию о мерах первой помощи при травмах, солнечных ожогах, укусах насекомых. Достала из мешка и выдала пятидесятистраничную брошюру с более детальным описанием местных опасностей.
На этом события прошедшего дня закончились, а теперь, ранним утром три лодки легко скользили по серой поверхности реки.
Юрик закончил петь свою бесконечную сагу о том как паромщик не хочет умирать в Ленинграде, потому что Арлекин срочно нуждается в миллионе алых роз для волшебника — недоучки.
Он перебрался ближе к Виктору, достал из нагрудного кармана бычок, прикурил, толкнул коллегу в бок локтем и неожиданно сказал:
— В плохое место едем, паря.
— Да? — Рогозин даже не представлял, что можно сказать на такое утверждение. Да и нужно ли что‑то говорить?
— Старые люди говорили, паря, что место очень плохое. Много старых сказаний о нем. И ни одного хорошего. Я вчера с Матреной говорил, паря… Плохое нас ждет. Никто из вас не вернется.
— А ты?
— А я вернусь, меня наши духи абаасы трогать не могут, Матрена заговорила. И видишь? — Якут показал Виктору какой‑то обрывок тряпки, — это, паря, кусок подола беременной бабы — лучшая защита от злых духов.
Якут многозначительно замолчал, будто его слова должны были объяснить всё разом.
Рогозин тоже молчал, ожидая продолжения.
— Матрена — внучка шамана Сабырыкы! — как бы нехотя бросил Юрик, но таким тоном, будто только что поведал Виктору, в чем состоит смысл жизни.
И стало еще непонятнее.
Рогозин оглянулся вокруг: серое небо, затянутое тучами, с редкими просветами, сквозь которые падали на землю косые золотистые лучи. В тон небу река, с серой холодной водой, извилистая, словно оставленная тем самым бычком, что «идет, шатается, вздыхает на ходу». Запах тины, сырости, немножко гнили. На реке три лодки, которые хоть и плывут вместе, но выглядят очень одинокими. Густая поросль каких‑то елок по обоим берегам, бывшими отнюдь не такими, какими должны были быть — один пологим, другой крутым. Оба берега состояли из зубатых скал, острыми клыками возносившимися к облакам — видимо, известная Рогозину по первому курсу физфака университета сила Кориолиса в этих краях проявлялась мало. Сквозь прорехи в нестройных каменных рядах прорывалась растительность. Какие‑то птицы, похожие на чаек, но гораздо мельче, чем те, что парили над Невой и рылись в городских помойках, перелетали с дерева на дерево вслед за продвигающимися вперед лодками.
  
Жутковатое место, которому только и не хватало какой‑нибудь вызывающей дрожь истории. И, кажется, Юрик верно оценил его настроение. Дернул за капюшон, вытаращил раскосые глазенки и громко выкрикнул прямо в лицо:
— Бу!
Рогозин непроизвольно вздрогнул, снова едва удержавшись за веревку, Моня недовольно оглянулся, сплюнул в воду и уничтожающе посмотрел на якута.