Здесь птицы не поют (СИ)

— Но Моне все равно нельзя идти наверх, даже если там нет никаких одноглазых чучунов, — закончил мысль Юрик. — Ему хватит и абаасов, которые там точно есть.
— Тогда…
— И не ты. На сто метров от входа отойдешь и уже никогда не вернешься — потому что просто потеряешься. Даже если наверху все тихо.
— Верно, — шмыгнув хлюпающим носом, впервые согласился с якутом Моня. — Тебя, Витек, только за смертью посылать.
  
— Сам пойду, — заключил Юрик. — Осмотрюсь. Иччи глаза дурным духам отведет, а от бандитов я сам укроюсь. Если все спокойно, то нам и в самом деле нечего здесь сидеть, а если… Если я не вернусь через шесть часов, поступайте как хотите. Так, паря?
— Моня?
— А чего — Моня? Я согласен. Узкоглазый в таких делах дока.
— Тогда, Юр, собирайся.
Они еще успели съесть на троих банку тушенки, наполнить Юрику флягу очищенной водой, обсудить и согласовать детали вылазки. На все убили целый час, по прошествии которого якут наконец счел, что пора выходить.
Рогозин сходил с Юриком до самой верхней двери, у которой целых две минуты позволил себе дышать чистым воздухом, — пока приятель оглядывался вокруг.
Вечерело, солнце светило из‑за набежавших облаков, его бесконечные лучи то и дело вырывались из перистых прорех, освещая тайгу кусками, и казалось, что ничего в мире не изменилось.
— Ну, я пошел? — с какой‑то тоской спросил непонятно у кого якут.
Они обнялись, и по поводу этого действия Виктор успел подумать, что выглядеть оно со стороны должно комично — два мужика обнимаются, хлюпают носами, будто один другого на войну провожает. Ни дать ни взять — новомодная нынче однополая семья, не хватает только слюнявых поцелуев взасос.
— Давай, Юр, — напустив в голос металла, отстранился от приятеля Рогозин и Юрик сделал первый шаг наружу.
— Когда назад приду, — якут обернулся, — вот так постучусь: тук — тук, тук — тук — тук. Хорошо? Если по — другому стучать буду, не открывай. Пока, Витька.
Рогозин целую минуту смотрел за тем, как приятель делает первые осторожные шаги по земле, потом Юрик исчез из поля зрения, и Виктор спустился вниз, оставив открытыми все двери, кроме верхней.
— Вернется? — спросил его Моня, едва Рогозин выключил фонарь.
— Конечно. Он везде пролезет. Хитрый.
— Да я не о том. Думаю — может, подшутил он над нами, тупыми? Сам уже к деревне чешет, посмеивается над нами. Кто первый участковому доложит — тот и пойдет свидетелем. Остальные по статье пойдут.
— Заткнись, а? И без тебя тошно. Ты время засек?
— Обижаешь, начальник, — скрипнул Моня. — Даже будильник поставил через шесть часов. Только не пойму, что мы все это время делать будем? Вроде выспались. Жалко, что ты не баба, а то бы…
— Заткнись, — беззлобно попросил еще раз Рогозин. — Мы с тобой одни всего лишь пять минут, а ты уже мне надоел, хуже горькой редьки. За что тебя бабы любят — вообще не могу понять.
— Известно за что, — хрюкнул Моня, но продолжить не успел. — Вот у тебя, к примеру…
— Даже слышать не хочу, — прервал его Рогозин. — Еще вякнешь — дам по роже и не стану смотреть, что ты раненый. Понял?
— Понял.
С полчаса они молчали. Рогозин пытался что‑то рассмотреть в темноте, но без фонаря это было невозможно. Тогда он снова начал вспоминать неправильные английские глаголы — чтобы чем‑то занять мозг.
У Мони, кажется, происходили в голове какие‑то схожие процессы, но языками он не владел ни в какой мере, поэтому не выдержал первым:
— Ты хоть знаешь, где мы сейчас находимся?
— В бомбоубежище, — прервавшись на «forget‑forgot‑forgotten», ответил Рогозин.
— Это тебе косоглазый рассказал?
— Ну.
— А чего рассказывал?
— А — а-а, — постарался вспомнить подробности Рогозин. — Вроде как руководство лагеря спятило и людей сюда загнало от ядерной атаки спасаться. А здесь конвойные на охрану напали и всех перебили…
— Кху — кху — кху, — прокашлял — просмеялся Моня. — Экая нелепица. Это он тебе, Витек, передовицу из «Колхозник и колхозница» за пятьдесят шестой год пересказал. В сельской библиотеке, наверное, спер. Этнограф недоделанный.
— А не так все было?
— Нет, конечно. Сам подумай: какому идиоту пришло бы в голову строить здесь, посреди Якутии, бомбоубежище? Медведей спасать что ли? А ведь здесь тысячей рублей не отделаешься. Ближайший цементный завод — в Хабаровске. Лестничные пролеты бетонные нужно аж из Новосибирска тащить! И все ради чего? Ради двух десятков вертухаев и пары сотен ссыльных?
— Так вроде же еще какой‑то артиллерийский склад неподалеку был?
— Был. Только не склад, а аэродром подскока и нефтехранилище при нем. Мне папаша обо всем рассказывал. Он тогда еще пацаном зеленым был, но многое помнит, чего людям по сию пору рассказывать нельзя.
— Так это, по — твоему, не бомбоубежище?
— Это точно не бомбоубежище.
— А как же лагерь?
— А лагерь был. Я тебе больше скажу — лагерные все действительно здесь и приняли смерть. Видели охотники, как их сюда уводят, а вот как обратно ведут — не видели.
— Рассказывай уже, а? — Рогозин на самом деле заинтересовался темой.
— Ладно, — добродушно согласился Моня. — Расскажу. Ну, что сам знаю. В общем, старые мужики в деревне говорили, что здесь была секретная лаборатория. Аэродром неподалеку — не для дальних перелетов, а для доставки грузов на эту базу, лагерь — для содержания подопытных. На зэках эксперименты проводили, сечешь? Башку отрежут, на ее место лошадиную пришьют со встроенным телескопом, мазью намажут, и когда зэк в себя придет — заставляют за Ураном наблюдать! А разместили эту базу так далеко от населенных мест, потому что боялись: во — первых — огласки, а во — вторых — что не смогут с результатами экспериментов управиться. Время‑то тогда знаешь какое было? Ученым только дай лабораторию — они тебе мигом атомную бомбу изобретут и взорвут здесь же под собственной задницей, чтоб посмотреть — как оно?
— И что же здесь делали? Ну, кроме лошадиных голов с телескопами?
Рогозину было почему‑то смешно представлять себе такого «анти — кентавра» с телескопом вместо глаз. Но Моню, подобные страхи, кажется, не смущали.
— Отец рассказывал, что после того как эту лабораторию взорвали, в деревне объявились два бывших зэка из лагеря. Ну наши все тогда думали, что они — зэки. Обожженные, а один вообще без ног и без языка. Он и приволок второго — тот вообще постоянно бредил, никого не узнавал и нес такой лютый бред, что разобрать его никто не мог. Я‑то уже, конечно, сам его не слышал — еще и не родился тогда, но папаша говорил о каких‑то переходах Эйнштейна, квантах, бозонах, нестабильных полях. Короче, наши решили, что это какой‑то иностранец — то ли поляк, то ли словак, а может быть, болгарин. Известно же, что у них языки на наш похожи, но понять о чем трещат еще никому сходу не получалось.
— Так он, наверное, физик был?
— Во — от, — протянул Моня. — Это уже в семидесятых до людей доперло, когда приятель моего отца Женька Шиц вернулся из Якутска, из университета, и все эти словечки «перевел» на русский. Только зэки к тому времени исчезли, а пока они в селе были, никто «бред» физика записать не захотел. Так только, иногда за рюмкой чая вспоминали эту историю, а дядь Женька запоминал.
— И что дальше?
— Дальше я тебе только со слов Шица сказать могу — он что‑то долго в этой теме копал. Пока однажды, в семьдесят девятом, ему кто‑то в тайге головенку‑то не скрутил. Натурально: раньше он вперед смотрел, а когда нашли, то смотрел строго между лопаток. Мертвыми глазами. И больше — ни царапины. Нечистое дело.
— Постой, а как же этого «физика» безногий притащил? Он же без ног?
  
— Без ног‑то без ног, но бегал — будь здоров! До поры. Я ведь о чем тебе толкую? Лаборатория не простая была. Здесь сразу несколько тем исследовали. Вот из этого безногого делали суперсолдата.
— Без ног?!
— Абсолютно! Вместо ног ему наши кулибины такие специальные механические ходули приделали, а на спину какой‑то движок подвесили. Ну и получилось, что он в такой как бы люльке из металла сидит и на металлических же ногах передвигается. Прикинь, да?