Здесь птицы не поют (СИ)

— Сшить нужно, — сказал он якуту и тот бешено закивал, все еще держа в зубах щепу.
— Потерпишь?
И якут снова кивнул, на этот раз не так уверенно.
— Ладно, — вздохнул Рогозин.
Он еще раз посмотрел на оставшуюся от пальца кочерыжку и прикинул, как сшивать кожу.
— Промедол есть еще?
Юрик отрицательно покачал головой, в глазах его появилась какая‑то вымученная усмешка.
  
— Ну да, — сказал себе Рогозин. — О чем я спрашиваю?
Он полез в рюкзак, достал обычные нитки с иголкой, вдел нитку в ушко, завязал узелок, глянул на бледное лицо якута, предупредил:
— Больно будет.
На глаза ему попался раскладной стаканчик.
— Вот и анестезия, — хмыкнул Рогозин.
Он щедро ливанул в стакан из фляги, и, хотя Юрик тянул к стакану руку, опрокинул спирт себе в рот. Вкуса не почувствовал, на языке осталось послевкусие чего‑то сладковатого, а в голодном желудке появилось ощущение жжения.
— Мне тоже дай, Витька, — вытащив изо рта деревяшку, попросил якут.
Второй наполненный стакан Виктор протянул приятелю и содержимое его быстро исчезло под жидкими усами Юрика.
— Ну вот, теперь я понимаю, почему хирурги всегда бухие, — хмыкнул якут, отдышался, занюхал рукавом выпитое и вновь сунул в зубы импровизированную капу.
— Только плохие хирурги всегда бухие, — уточнил Рогозин. — Такие вроде нас с тобой.
Он сел перед якутом, так что тот оказался за спиной, вытянул перед собой трясущуюся и непослушную руку приятеля и принялся за шитье.
На удивление шилось быстро и ладно. Примерно так в голодном студенчестве Виктор зашивал прохудившийся башмак — без эмоций и особых переживаний, он просто делал то, что было нужно делать. А то, что выглядела культя — немного кровоточащая, обожженная йодом — поначалу страшновато, его беспокоить перестало почти сразу. Просто кожа, которую просто нужно сшить.
Алкоголь наполнил мозг какой‑то веселой решимостью и Виктор вновь ощутил то почти забытое чувство, которое заставляло его пускаться во все тяжкие: кураж, желание сделать что‑то никому недоступное…
— Симпатично получилось, — пьяно хмыкнул Рогозин, когда шестью перекрестными стежками стянул рану над костью. — Хоть в учебник по выживанию фотографируй.
— Уф, — за спиной такой же пьяный Юрик выплюнул деревяшку. — Перевязать нужно.
— Тесак нужно было продезинфицировать, — поздно напомнил себе Рогозин. — Обойдется, наверное?
— Перевяжи, а? — Юрик тянул слова. — В моем рюкзаке бинт был. Только вокруг запястья перевязку зафиксируй, чтоб не свалилась.
Рогозин оглянулся на приятеля и заметил, что тот вот — вот и свалится в обморок: щеки его приобрели серый оттенок, глаза бессмысленно блуждали, а на лице расплывалась бессмысленная, блаженная улыбка.
— Шок, — сам себе объяснил происходящее Рогозин, дважды хлопнул Юрика по щекам, добавил: — Ты, это… Не вздумай здесь сознание терять. Нам еще с твоим Улу Тойоном воевать.
— Перевязывай, — уже почти нормальным голосом сказал якут.
Кажется, упоминание об иррациональном ужасе совершенно привело его в чувство.
— И про Улу Тойона в его местах лучше не говори, — попросил якут. — Не надо.
— Как скажешь, паря, — подмигнув ему, ответил Рогозин, завязывая симпатичный узелок на бинте. — Пошли что ли?
Они поднялись на ноги, и якут повел Рогозина по намеченному маршруту. Сам Виктор даже не старался запоминать дорогу, потому что ему было абсолютно безразличны все направления — он так и не научился отличать одну сопку от другой.
Так шли почти час, когда откуда‑то справа раздались далекие крики.
Они остановились и Юрик поднес к своему оттопыренному уху ладошку. Послушав, пожал плечами:
— Не разобрать, но, кажется голос знакомый. Это кто‑то из наших.
— Так пошли, чего мы стоим?
— Не торопись, паря. Это где‑то рядом с алтарем кричат. Страшно мне туда топать.
— Если здесь останемся, точно ничего не сделаем, — напомнил ему Рогозин.
Алкоголь придал ему решимости и прежний слюнявый лентяй в нем уступил место деловитому авантюристу, ищущему приключений и действия.
— Покажи мне, куда идти, я один пойду, если ты боишься.
— Один ты не пойдешь, паря, — возразил якут. — Я не боюсь. Просто делать все нужно… правильно. Понимаешь?
— А то!
— И торопиться — неправильно, — рассудил Юрик. — Сейчас торопиться — очень неправильно.
— Пошли не торопясь?
— Пошли, — кивнул Юрик. — Только по сторонам посматривай. Чтоб рыбакам на глаза не попасться. Они здесь — за сопкой. Мало ли.
— Я буду осторожен как Бампо Длинный Чулок.
— Кожаный, — уточнил начитанный якут — филолог. — Не Длинный, а Кожаный. Длинный — у Пеппи.
— По фигу. Пусть будет Длинный и Кожаный. Веди меня, мой Чингачгук!
— Духи, что за дурак! — прошептал Юрик одними губами.
Но Рогозину было безразлично, что о нем думают другие, ведь только что он сумел прыгнуть выше головы — сам провел настоящую хирургическую операцию! И теперь, под влиянием спирта и неожиданного успеха в неприятном деле, самомнение его взлетела на невиданную раньше высоту.
Пока он шел за якутом, десятки мыслей успел сгенерировать его разум: а не пойти ли учиться на хирурга, а не начать ли проводить такие операции на дому, сколько денег с человека берут в Америке за такую операцию и еще много — много — много всякого.
— Стой! — внезапно зашипел Юрик и бухнулся на коленки.
Рогозин тоже пригнулся, неловко распластался на сухой земле и огляделся окрест. Вся храбрость, явленная тайге несколько минут назад, куда‑то испарилась. Не обнаружив ничего, Рогозин потянул якута за рукав:
— Что, что там?
— Смотри против солнца. Ближе к алтарю, видишь?
— К какому алта… — до Рогозина вдруг дошло, что каким‑то чудным образом они с приятелем оказались на одном из склонов древнего якутского жертвенника.
Того самого, похожего на перевернутую пирамиду, с плоским круглым камнем, с чудовищным деревом. И сейчас по заросшей каменной лестнице, служившей давно забытым шаманам для спуска жертвенного скота к камню, шли трое: Перепелкин, — его длинную неуклюжую, нескладную фигуру можно было узнать издалека, а за ним еще трое, помельче, отягощенные огромными рюкзаками. Они целеустремленно направлялись к алтарю и, кажется, Доцент даже что‑то говорил своим спутникам, но слов было не разобрать.
— Пошли к ним! — Рогозин попытался подняться на ноги, но Юрик дернул его вниз и зашипел от того, что использовал беспалую руку.
— Лежи, дурень! Направо посмотри! Наверх.
Рогозин повернул голову в указанном направлении, но ничего не заметил.
— Не вижу.
— Камень большой из земли торчит — видишь?
— Да.
— Чуть правее и ниже.
Виктор ожидал узреть под указанным камнем все, что угодно — от местных леших до самого Улу Тойона, но действительность оказалась куда прозаичнее: под деревом кучковались «рыбаки». Четверо или пятеро — с сотни метров не разобрать. В маскировочных куртках и штанах, они были почти не видны с такого расстояния. И Рогозин подивился наблюдательности своего напарника.
— Как твоя нога? — спросил внезапно якут. — Бежать быстро сможешь?
— Думаю, да.
— Они сейчас Моню убивать будут. И остальных тоже. После того, что соседи в нашем лагере натворили, у них другого решения нет. Только всех убить. Эти люди, по всему видать, еще и не такое проделывали. Трупы закопают и все. На тайгу и медведей спишут. И нас будут искать. Хорошо, что собак у них нет. Плохо, что отсюда дорога только одна — по реке. По ней и пойдут. Нужно где‑то спрятаться на неделю.
Пока Юрик прикидывал вслух план действий, Доцент с помощниками спустился к самому алтарю. Они втроем стали ощупывать камень, нашли металлические скобы по торцу камня, попытались их выломать. Гоча стоял сбоку — у рюкзаков, сваленных в кучу.
  
— Предупредить нужно, — тоскливо проныл Рогозин, наблюдая, как незамеченными спускаются по склону «рыбаки».
В их руках отчетливо уже виднелись дробовики и Виктор совсем поверил в предсказание Юрика. Эти люди и в самом деле шли убивать.