Черешни растут только парами
Я улыбнулась. Прав был старик Эйнштейн, а может, и не он это сказал – если человек влюбится, два часа ожидания могут показаться ему вечностью.
Наверное, да. Я не могла дождаться, когда он вернется.
* * *Он вернулся, как и обещал, часа через два.
– Можешь мне помочь? – спросил он.
– А конкретнее?
– Да принес тут кое-какие мелочи.
– Не вопрос.
Я надела туфли и вышла на улицу. Когда я увидела эти несколько пустяков, я расхохоталась:
– Что это?
– Мелочи!
Вся машина была заполнена картонными коробками и большими мешками.
– Я подумал, что в твоем жилище слишком мало народу. И решил спросить тебя, не сдашь ли ты в аренду часть прихожей, или комнату, или часть кровати в спальне, а для этих штуковин – уголок где-нибудь на полу. Или хотя бы чердак.
– Сумасшедший! – воскликнула я.
– Зося, я действительно не хочу больше быть без тебя ни минуты. Никакого смысла оставаться одному. Зачем?
– Ты прав.
– Я знал, что ты не будешь возражать. Я даже позвонил Яцеку и сказал, что освобождаю его квартиру. Остальное привезу в субботу.
Я покачала головой:
– Сумасшедший.
– Не хочешь? – спросил он.
– Хочу. Очень хочу.
Я очень хотела, чтобы он был всегда. Меня ничуть не удивило его решение. Мы сразу начали переносить картонные коробки. В моем шкафу нашли себе место его рубашки и костюм, ящики наполнились нижним бельем. Слишком быстро, скажете? А чего ждать? Зачем медлить с захватом счастья, если оно у вас под рукой?
* * *Окончательно Шимон переехал в выходные. Яцек смотрел на нас с некоторым сомнением. Наверняка он решил, что все это происходит слишком быстро.
– Твои последние решения меня удивляют, – услышала я его разговор вполголоса с Шимоном. – Ты уверен?
– Уверен. Второй раз в жизни я так сильно уверен.
– И все-таки подумай хорошенько.
– Я уже подумал.
– То есть квартиру можно сдавать?
– Прямо сейчас. Я остаюсь здесь.
Я улыбнулась. Приятно иметь такого друга.
Шимон вдруг увидел меня.
– Я все слышала, – призналась я Яцеку. – А еще я правильно пойму, если ты скажешь, что, если я причиню ему боль, буду иметь дело с тобой, – рассмеялась я.
– Именно это я и хотел сказать, – подтвердил Яцек. – Серьезно, будьте счастливы. И спасибо тебе, Зося. Потому что благодаря тебе я вижу наконец прежнего Шимона. Я – врач, человек реалистичный, но должен признать, что бывают в жизни и чудеса.
* * *Как только мы навели порядок после переезда, сразу пригласили пана Анджея. История еще не закончена. Не хватало нескольких элементов в этой жизненной головоломке, чтобы закрыть истории дома, в котором мы так хотели обрести счастье.
* * *– Так на чем я остановился? – Пан Анджей помешал чай в чашке. – Ведь эта чашка отсюда, не так ли? Мне кажется, что я ее помню.
– Да, я нашла ее в буфете, на чердаке, – сказала я. – Там полно сокровищ.
– Мама всегда пила чай из нее. – Он повертел чашку в руке. – Кто бы мог подумать, что человеческая жизнь хрупче, чем фарфор. – Он покачал головой. – Кто бы мог подумать. Так на чем я остановился? – спросил он второй раз.
– На том, что вы уехали в Германию.
– Ну да, уехали. Мне было десять лет, и все там было ново для меня. И каждый из нас должен был привыкнуть к новой реальности. Отец даже перестал говорить по-польски. По-польски я разговаривал только с мамой. Это она хотела приехать в Польшу. Хотя бы в отпуск. Только благодаря этому я познакомился со Стефанией.
49Я не помню, какой это был год. Я закончил школу и работал. Как и мой отец, я работал в автосервисе, ремонтировал машины. Я приехал с родителями на каникулы в Польшу. Нам не было куда возвращаться. Первую ночь мы провели в Гранд Отеле, а затем поселились в гостевых комнатах на верхних этажах постоялого двора, на перекрестке дорог до Гатки и Ксаверова. Этот двор снесли потом, когда прокладывали трамвайные пути. Моя мама не могла там находиться. Была вроде как у себя, а жить приходилось в комнатах у чужих людей. Отец каждый день проезжал мимо «своей» виллы, которую поделили на квартиры. Тогда еще не было шансов вернуть ее. Тогда он опять запил – пил каждый день. Наверное, от горя.
Я помню, что ему было не по себе. Он часто выходил из дома – я не знал куда. Однажды я последовал за ним, и у меня было такое впечатление, что он бесцельно бродит по лесу. Теперь я знаю, что он наверняка искал тот березовый крест, который когда-то там поставил. Его все еще мучили слова Анны, и он размышлял, как обеспечить ей вечный покой.
Его терзали угрызения совести. Он хотел примириться со своей матерью, однако та была непреклонна. Женщина с сильным характером и хорошей памятью, она так и не простила его. А может, она хотела так защитить Стефанию? Я не знаю. Если бы отец и дед узнали, какую тайну так долго скрывала бабушка, наверняка наши судьбы снова переплелись бы. Однако бабушка очень хотела увидеть меня. Однажды случайно (а может, и не случайно) мы встретились на Марысине. Я был с мамой, а бабушка сидела в кафе с самой красивой женщиной в мире – Стефанией. Я никогда не верил в любовь с первого взгляда, но с нами именно так и произошло. Это было как гром среди ясного неба.
Я знал, что должен обязательно увидеть ее еще раз, а лучше всего – не отрываясь смотреть на нее всю свою жизнь.
Это было для меня самое лучшее время. Мы гуляли над прудами, взявшись за руки, бегали по лесу. Мы не знали прошлого и не думали о нашем будущем. Мы жили одним моментом.
Приближалось время нашего отъезда в Германию, и я решил познакомить Стефанию с отцом. Я был уверен, что он примет нашу любовь. Действительно, почему бы нет?
Я привел ее к нам на ужин. Когда Стефания ушла, отец в тот же вечер велел мне собрать вещи. Рано утром мы уехали – так, будто спасались от погони, без слова прощания. По крайней мере, так думал отец. Я дал мальчику, продающему газеты, какие-то деньги с просьбой отнести Стефании письмо. Там было всего несколько слов. Я написал, что я люблю ее и совершенно не знаю, почему я должен так быстро уезжать. Правда оказалась трагической.
Отец открыл мне ее через несколько дней после того, как мы вернулись в Германию. Я плакал, мать плакала. Я не понимал всей этой семейной вражды. Я просто хотел жить. Не всем после войны так повезло, что у него были отец, мать, бабушка и дедушка. У меня были, но я даже не мог общаться с ними.
Как я знаю из письма от Стефании, моя бабушка рассказала ей, что мы родственники. Что нам оставалось? Писать письма друг другу. В первом мы обещали друг другу, что никогда больше не увидимся. Наши сердца не выдержали бы этого. Стефания поехала учиться в Гданьск, затем начала работать в школе. Мы постоянно находились в курсе проблем и радостей друг друга. Любовные темы мы не затрагивали. Я пытался встречаться с девушками, но у меня не складывались отношения с ними. Самым большим праздником для меня были письма от Стефании. И, кажется, моя любовь к ней портила все отношения, которые я пытался построить. Может, и хорошо, что так все получалось, а вернее – не получалось, потому что по отношению к Стефании это было бы очень нечестно, считал я. Я не знаю, был ли кто у нее. Она никогда не писала мне об этом. Я так хотел увидеть ее! Однако пообещал себе, что сдержу данное ей слово.
* * *Руда Пабьяницкая, 1960 год
Янина Ржепецкая плохо себя чувствовала. Вот уже несколько дней ее беспокоила колющая загрудинная боль. Не помогали даже таблетки, которые прописал ей доктор. Она легла в постель. У нее были плохие предчувствия. Неужели уже пришло время прощаться с миром? Стефания в Гданьске, это далеко – с кем тогда ей прощаться? С мужем? Могла ли она открыть ему секрет, который так тщательно хранила все эти годы? Нет, она не могла сделать этого. Но как быть? Ведь Стефания обязана знать правду, чтобы принимать решения о своем будущем. Она обещала это Анне!