Тайна Моря

— И все же вы открыто заявили, что вся вера в честь, вся многолетняя приверженность ее велениям не удержат вас от исполнения долга, буде потребуется. Что там, вы уже совершили поступок, идущий наперекор вашим принципам. Как же тогда вы — или я — можете верить, что другие, не столь высокого происхождения и щепетильного отношения к чести, упустят преимущество для своей бедствующей страны из-за умозрительных рассуждений о добре и зле? Нет уж, сэр. — Я говорил безжалостно, потому что верил, что захлопнуть эту дверь надежды будет для него же благом. — Мы не можем допустить, чтобы в чужие руки попали сокровища, хранителем которых вы себя до сих пор считали и владельцем которых я теперь полагаю себя.
Полных несколько минут мы смотрели друг на друга молча. Его лицо все больше и больше ожесточалось; наконец он встал с таким решительным видом, что мои пальцы инстинктивно сжались на рукоятке револьвера. Я уж думал, он бросится на меня и вопреки всему постарается переломить ход дела. Затем, не трогаясь с места, он заговорил:
— Сделав все, что было в моих силах, чтобы исполнить свое поручение во всей полноте, и потерпев в том неудачу, я попрошу правительство своей страны дружески обратиться к своей союзнице Англии, чтобы получить хотя бы часть сокровищ, а затем я посвящу себя отмщению за поругание своей чести — отмщению тем, кто мне помешал!
Такая речь меня успокоила. Это было обещание войны мужчины с мужчиной — и это я понимал гораздо лучше, чем тонкости создавшегося положения.
Я убрал пистолет в карман и, отвечая, поклонился оппоненту:
— Когда это время придет, сэр, я буду в вашем распоряжении — как пожелаете, где пожелаете и когда пожелаете. Между тем, пока вы перенесете дело в международную плоскость, я постараюсь, чтобы правительство Америки, в безопасности которого заинтересованы мои дорогие друзья, просило Англию не предпринимать касательно этого сокровища — если оно действительно перейдет Англии — никаких мер в ущерб своей заокеанской союзнице. Как видите, сэр, до окончательного разрешения спора неминуемо пройдет время. До завершения текущей войны ничего не сделается, а с окончанием войны исчезнет и потребность в средствах для ее поддержания. Будьте очень осторожны в том, как привлекаете к делу силы, превосходящие нас, — силы могущественнее вас и, возможно, не столь принципиальные.
Он ничего не ответил, только долго смотрел на меня с немой ледяной ненавистью. Затем тихо произнес:
— Позвольте удалиться, сеньор.
Я поклонился и проводил его до двери. За порогом он обернулся и, на величественный и старомодный манер высоко подняв шляпу, поклонился мне. Затем двинулся по дороге в Уиннифолд, ни разу не оглянувшись.
Провожая его взглядом, я то и дело замечал, как над низкими зелеными кустами вдоль края утеса мелькает голова Гормалы. Согнувшись, она тайком следовала за испанцем.
Я вернулся домой, чтобы поразмыслить над произошедшим. Все так запутывалось, что простого выхода я не видел. Где-то на задворках разума сложилось твердое убеждение, что самым лучшим будет передать сокровища полиции, сообщить шерифу и попросить моего стряпчего подать формальное ходатайство на право собственности куда полагается. А затем — пригласить Марджори в медовый месяц. Я видел, что она почти, хотя и не совсем решилась на этот шаг, и ненадолго я впал в фантазии.
Я спустился с небес на землю уже в сумраке и понял, что на улице темнеет. Тогда я подготовился к ночи, помня, что у меня в руках огромное сокровище и что отчаянный человек, притязающий на него, знает: оно хранится у меня дома. Только заперев все окна и двери, я начал готовить ужин.
К тому моменту я ужасно проголодался; наевшись, я сел поближе к бодрящему огоньку сосновых поленьев, закурил трубку и начал думать. Снаружи поднимался ветер. Я слышал его посвист над крышей, а время от времени он завывал и грохотал в дымоходе; скачущее пламя словно отвечало на его зов. Я не мог собраться с мыслями, все ходил по кругу от испанца к кладу, от клада к Гормале, от Гормалы к Марджори, а от Марджори — обратно к испанцу. Всякий раз, как цикл замыкался и я возвращался к Марджори, мой восторг при мысли о ней и о нашем будущем скрывался за туманом смутного беспокойства. Из него возникал дон Бернардино, запуская очередной виток раздумий. В моих мысленных блужданиях он стал главным персонажем: его гордость, его чувство долга, подчинявшее даже гордость, его отчаяние, его скорбь — все словно было со мной и вокруг меня. Я то и дело вздрагивал при мысли, что такая самоотверженная сила обратится против Марджори.
  
Мало-помалу, несмотря на все тревоги, ко мне подкрался сон. Я и в самом деле почти выбился из сил. События последних дней сменяли друг друга так быстро, что не хватало времени на передышку. Даже долгий сон, венчавший стояние в затопленной пещере, не позволил мне, так сказать, выспаться про запас — то было лишь погашение долга природе, а не вложение капитала. Меня утешала мысль, что Марджори обещала не покидать замок до моего приезда. Обнадеженный, я накрылся одеялами — выбрав те, в которые закутывалась она, — и заснул.
Думаю, даже во сне меня не оставили мои волнения, ибо мысли шли той же колеей, что и наяву. Смешались все жуткие элементы последнего времени, омраченные тревогой из-за чего-то неизвестного. Насколько помню, спал я плохо: часто пробуждался в агонии неопределенных страхов. Пару раз ворошил затихавший огонь, чувствуя в нем какую-никакую компанию. Ветер снаружи завывал все громче, и всякий раз, как я вновь погружался в сон, я плотнее кутался в одеяла.
Ночью я будто не спал, потому что мне послышался крик и, разумеется, в нынешнем состоянии померещилось, что Марджори в беде — и зовет меня. Что бы ни было источником крика, он достиг мозга через густой туман сна — тело откликнулось, и не успел я сообразить, отчего или почему, как уже стоял на полу и тяжело дышал, настороженный. И вновь снаружи раздался пронзительный крик, бросивший меня в холодный пот. Марджори в беде и зовет меня! Я машинально подскочил к окну, открыл створки и поднял раму. Снаружи была сплошь темень с едва различимой холодной полоской на далеком восточном горизонте, сообщавшей о грядущем рассвете. Ветер усилился и ворвался мимо меня в комнату, шурша бумагами и приводя пламя в пляс. То и дело на крыльях ветра проносилась птица, крича на лету: дом стоял в двух шагах от моря, и птицы не обращали на него внимания. Одна промчалась так близко, что ее крик раздался прямо в ушах — несомненно, он-то и вырвал меня из сна. Какое-то время я еще колебался, не отправиться ли немедленно в Кром, но здравомыслие одержало верх. Я не мог войти в такой час, не подняв шума и не вызвав кривотолков. Поэтому я вернулся в угол у камина и, навалив новых поленьев и устроившись в своем гнездышке из одеял, скоро почувствовал, как на меня вновь опускается сон. Вступила в свои права безмятежность мыслей, приходящая с началом дня…
В следующий раз я проснулся не так резко. Стук был нескончаемым и требовательным — но не пугающим. Мы все более-менее привыкли к таким звукам. Я прислушался, и постепенно ко мне вернулось осознание окружающего. Стук все не унимался… Я обулся и подошел к двери.
Снаружи стояла миссис Джек, встревоженная и раскрасневшаяся, несмотря на холодный ветер, все еще поющий вокруг дома. Стоило открыть дверь, как она проскользнула внутрь, и я закрыл за ней. От первых же ее слов у меня упало сердце и в смутном ужасе застыла кровь в жилах.
— Марджори здесь?
  
Глава XLIII. Честь испанца
 
Миссис Джек увидела ответ в моих глазах раньше, чем я обрел дар речи, и отшатнулась к стене.
— Нет, — сказал я. — Почему вы спрашиваете?
— Так ее здесь нет! Значит, что-то случилось; этим утром ее не было в своей комнате!
Этим утром! Мысли заметались. Я посмотрел на часы — было уже начало одиннадцатого.
Как в тумане я слышал, что говорит миссис Джек:
— Вначале я не сказала слугам ни слова, чтобы не болтали. Сама обошла весь дом. Ее постель нетронута; я стянула белье и накинула обратно в беспорядке, чтобы служанка ничего не заподозрила. Потом тихо расспросила, видел ли кто ее, но никто не видел. Тогда я сказала как можно спокойнее, что она, должно быть, вышла на раннюю прогулку. Затем я позавтракала одна, велела готовить двуколку и приехала сюда. В чем же дело? Вчера вечером она говорила, что не уйдет до вашего приезда, а она всегда держит слово — значит, что-то случилось. Скорее возвращайтесь со мной! Я места не нахожу от волнения.