Тайна Моря

Она замолчала, и у меня похолодело сердце.
— Что же? — спросил я. Я пытался говорить естественно, но сам слышал, как охрип у меня голос. Ответ прозвучал медленно и обратил меня всего в лед:
— Я не знаю тебя!
Жалость в ее глазах принесла толику утешения, но не больше: мужчине, чья душа плачет о любви, не нужна жалость. Любовь — великолепное самоотречение; сплошь порыв; сплошь радость, сплошь удовлетворение, в ней нет места сомнениям и предусмотрительности. Жалость же — сознательный акт разума, и в ней заключена уверенность в своем положении. Они соединяются не лучше, чем масло с водой.
Я был ошеломлен, но тут же собрался с мыслями. Я чувствовал, что сейчас как никогда обязан быть джентльменом. Мой долг, как и моя привилегия, — охранить эту женщину от непрошеных боли и унижений. А я хорошо понимал, что ей больно давать мне такой ответ, и боль эту причинил мой эгоистичный порыв. Ранее она уже меня предупреждала, но я презрел предупреждение. Теперь мой поступок поставил ее в неудобное положение, и это мне полагается смягчить удар, насколько возможно. Мне пришла смутная идея, что лучше всего было бы обнять Марджори и поцеловать. Будь мы оба старше, я бы, возможно, так и поступил, но моя любовь была другой. Моя страсть мешалась с уважением, и потому мне был открыт иной путь — признать ее пожелания и подчиниться им. Кроме того, в мыслях промелькнуло, что она может подумать, будто я неправильно понял ее поцелуй в порыве чувств — тогда, на скале.
И я сказал настолько тактично, насколько умел:
— Сейчас на это ответить невозможно. Остается только надеяться, что время будет мне другом. Но… — добавил я, и у меня перехватило дыхание, — но верь, верь, что я совершенно серьезен, что на кону вся моя жизнь; и что я буду ждать, и ждать преданно, со всевозможным терпением, покоряясь твоей воле. Мои чувства, мои пожелания и… и мой вопрос не изменятся до самой моей смерти!
Она не сказала ни слова, но на ее прекрасные глаза навернулись слезы и сбежали по покрасневшим щекам, когда она протянула мне руку. Марджори не возражала, когда я поднял ее руку к губам и поцеловал, вложив в поцелуй всю душу!
Мы машинально повернули и направились домой. Я был подавлен, но не сломлен. Вначале песок словно не желал отпускать мои ноги, но немного погодя, заметив, что спутница идет необычным для нее пружинистым шагом, я и сам сделался веселей. В гостиницу мы вернулись почти в том же настроении, в каком покинули ее.
Мы застали миссис Джек одетой, не считая ее накидки, и готовой к дороге. Она ушла с Марджори, чтобы завершить туалет, но вернулась раньше молодой спутницы.
Когда мы остались одни, она сказала мне после долгих экивоков, обиняков и прочей подготовки:
— О, мистер Хантер, Марджори говорит, что хочет поехать на велосипеде в Абердин из Бремора, куда мы собираемся в пятницу. Сама я поеду из Бремора в экипаже в Баллатер, а потом поездом, и прибуду раньше, хотя выеду позже. Но мне боязно, что молодая девушка отправится в такой путь совсем одна. Здесь у нас нет знакомых джентльменов, и было бы замечательно, если бы вы, оказавшись там поблизости, присмотрели за ней. Я знаю, что могу вам доверять: вы уже позаботились и о ней, и обо мне.
У меня екнуло сердце. Вот и неожиданный шанс. Время уже показало себя моим другом.
— Заверяю, — ответил я как можно спокойнее, — что буду рад услужить в любой мелочи. И это действительно сходится с моими планами, потому что я и сам надеялся в ближайшее время съездить в Бремор на велосипеде и могу подстроиться под вас. Но, разумеется, вы понимаете, я не могу поехать, если только этого не пожелает мисс Анита. Я не могу ей навязываться.
— О, не переживайте! — ответила она быстро — так быстро, что я понял: она уже поразмыслила над этим и довольна решением. — Марджори не будет возражать.
Тут как раз вошла молодая дама, и миссис Джек повернулась к ней:
— Дорогая, я просила мистера Хантера сопроводить тебя из Бремора, он говорит, это сходится с его планами и он будет рад, если ты его пригласишь.
  
Марджори ответила, улыбнувшись:
— О, раз вы уже попросили и он согласен, нет нужды просить и мне, но мне очень радостно это слышать!
Я поклонился. Когда миссис Джек вышла, Марджори повернулась ко мне и спросила:
— Когда ты собирался в Бремор?
— Собрался, когда миссис Джек сказала, что ты едешь, — смело ответил я.
— Ах! Я не это имела в виду, — ответила она, чуть покраснев, — а когда тебе надо там быть.
На что я ответил:
— Когда тебе будет удобно. Напишешь и дашь мне знать?
Она разгадала мою уловку, желание вступить с ней в переписку, и с улыбкой предостерегающе подняла палец.
Когда мы прогуливались по дороге, ожидая, пока подадут двуколку, она сказала:
— Сейчас ты можешь быть мне добрым другом, я знаю; ты и сам говорил, что я среди прочего — добрый друг. Так оно и есть, и между Бремором и Абердином мы тоже должны оставаться добрыми друзьями. Не больше! Что бы ни случилось позже, к добру или к худу, случится уже позже.
— Согласен! — сказал я с тайной радостью. Мы встретили миссис Джек, и перед отъездом Марджори произнесла:
— Миссис Джек, я тоже просила мистера Хантера поехать со мной из Бремора. Я решила, ему будет приятно, если попросим мы обе, раз уж он такой застенчивый и неспонтанный!
С улыбкой она попрощалась и взмахнула кнутом.
  
Глава XII. Шифр
 
Я сразу вернулся в номер и взялся за двухбуквенный шифр. Теперь я как никогда верил, что разгадка тайнописи — первый шаг к осуществлению моих мечтаний о Марджори. А потому было бы странно, если бы первым делом я не испытал предложенный ею метод — сокращение бэконовского шифра до самых малых элементов.
Я трудился долгими часами и наконец, сумев ужать пять бэконовских символов до трех, понял, что достиг всего, что возможно и необходимо [25].
Придя к результату и испытав его точность на практике, я почувствовал в себе силы с новым знанием поэкспериментировать над старым цифровым шифром. Сначала я записал свой метод сокращения в виде приложения к письму, которое готовил для Марджори. Затем придумал ключ для шифровки и ключ для дешифровки [26]. К этому времени ночь уже подходила к концу, по краям занавесок просачивался серый свет утра; впрочем, в сон меня не клонило: я слишком взволновался, чтобы даже думать о сне, когда разгадка была почти у меня в руках. До того взбудораженный, что чуть сам себя не испугался, я положил перед собой цифровой шифр и свой новоиспеченный ключ. С напряжением, потребовавшим едва ли не всей силы воли, я старательно писал нужную букву под каждой комбинацией, ни разу не задерживаясь и даже мельком не окидывая всю последовательность взглядом, поскольку знал: если в ключе и есть ошибка даже в нескольких буквах, шанс узнать правильные буквы возрастет, когда я увижу текст целиком.
Затем я оценил результат и обнаружил, что многие символы в самом деле дают буквы. Дальше оставалась только черная работа. После нескольких проб я скорректировал ключ с учетом некоторых комбинаций шифра.
Однако я обнаружил, что буквы получились не везде; как ни старайся, символы между ними разгадать не получалось. Наконец мне пришло в голову, что здесь мог применяться не один шифр, а два и больше. Потянув за ниточку, я понял, что в шифре разбросано немало «лишних» цифр. Возможно, их записали, только чтобы сбить со следа, — мне это и самому приходило в голову во время разработки шифра, — а может, они обладали неким смыслом. Так или иначе, сейчас они мешали, и я вычеркивал их по ходу дела. Так продолжалось, пока я не исчерпал все цифры в тексте.
Оценив переведенные буквы, я, к своей невыразимой радости, обнаружил, что уже проглядывают правильная последовательность и смысл. Перевод выглядел так:
 
«Дабы прочесть историю Поручения, воспользуйся шифром Фр. Бэкона. Смысл и цифры стóят меньше Троицы Б. де Э.».