Сияющие небеса (СИ)

Лле являлся «сверхдаарнианином», но никогда, насколько могла судить Нила, не тяготился тем, что его замечательный разум связан с телесной оболочкой, у которой имеются свои нужды. Он не стремился как-то отключить или ограничить их, лишь менял то, что считал нужным: так, например, Нила знала, что от природы глаза даарниан слишком чувствительны к яркому свету, но абсолютно все члены экипажа «Вечности» давно прибегли к услугам своей развитой медицины и изменили свои глаза таким образом, чтобы те не мешали им комфортно себя чувствовать и на ярко освещённых планетах. Лле любил другие разумные расы, интересовался иными развитыми биологическими видами, распространяя свой амувский инстинкт защитника далеко не только на даарниан, и Нила была не первым инопланетянином, с которым он вступил в сексуальную связь.
Обладая неограниченными возможностями воздействовать на чужой мозг и колоссальным опытом в изучении мышления инопланетян, Лле мог считывать тайные импульсы и желания даже раньше, чем они становились очевидными, – и ровно с тем же успехом он мог внушить любое желание или погрузить в любую иллюзию, как в сон наяву. Лле любил играть с чужими ожиданиями и подсознательными импульсами, но никогда не забывал и о том, чего хотелось ему, филигранно сплетая внимательность к чужим желаниям и настойчивость в воплощении своих. Секс с ним чаще всего превращался в феерию на грани возможностей ощущать и фантасмагорические переживания слияния не только тел, но и сознаний.
Являясь Аму, самой природой созданным для координации и управления, с юности привыкая руководить и решать, в том числе за других, Лле всегда неумолимо перехватывал любую инициативу в единении тел и душ, полностью растворяя сознание Нилы в своей многомерной и сложной психике, даря взамен совершенно нереальные переживания и ощущения. Будь Нила излишне твёрдой по характеру или слишком склонной к бунтарству, вероятно, их отношения быстро бы завершились, но в ней оказалось достаточно гибкости натуры и неугасимой жажды познания иного разума, к тому же она беззаветно любила Лле, перешагнув биологические причины обусловленности симпатий.
Засыпая, девушка подумала, что слишком небрежно укрылась одеялом и теперь холод неприятно остужает оголённые участки тела, но шевелиться совсем не хочется. В ответ на эти сонные мысли одеяло, «оживлённое» телекинезом Лле, плотно обмоталось вокруг Нилы, ещё крепче прижимая её к телу даарнианина, которому не нужны были никакие дополнительные средства для согревания благодаря его особенной коже и другому тепловому балансу организма. Благодарно улыбнувшись – кажется, только мысленно – Нила окончательно соскользнула в сон.
И вновь под ногами змеилась опалённая дорога, и Рхъянн шла и шла, от города к городу, пополняя запасы еды в распределительных центрах и фермах по производству пищи, если находила их неповреждёнными и могла проникнуть внутрь. На первые дни ей хватило собранного матерью и тех немногих съедобных травок, что она находила на полях рядом с дорогой. Ела Рхъянн редко, стараясь экономить: она смутно ощущала, что идти придётся очень-очень долго. Она следовала интуитивно выбранному направлению, которое, она была уверена, непременно приведёт её к богу смерти, если она не погибнет по пути.
Когда Рхъянн добралась до соседнего города, взрывы и крики безумцев давно стихли – ну а трупы на улицах пугали её гораздо меньше, поэтому она отыскала распределительный центр, один из многих, раньше такие снабжали пищей население, и успешно пополнила свои запасы.
Прошлые дни пути сливались в одну неясную череду, сплетясь с чувством обречённости и идеей-фикс: она должна была дойти. Ощущение времени потерялось в бесконечности одиночества и дорог, ничего не осталось в целом мире, кроме одной-единственной мысли: идти туда, куда зовёт неясное чувство внутри.
Рхъянн поняла, что близка к цели, когда впереди, после того, как она оставила очередной разрушенный город, показались горы. Она никогда не была так далеко от места, в котором родилась и выросла, но ей показалось, что чёрная пирамида, располагающаяся в предгорье, - не отсюда. К этому странному, вызывающему строению она и направилась, забыв про отдых. Идти пришлось гораздо дальше, чем казалось сначала, и пирамида постепенно становилась всё больше, напоминая искусственную гору, грозно нависающую над головой и тревожащую восприятие своей чуждой геометрией линий. Силы кончались, но Рхъянн не делала привала, вложив всё, что у неё осталось, в этот последний рывок. Она шла и бессловесно звала бога смерти, призывая его посмотреть на неё, а потому совсем не удивилась, когда огромная серебристая птица бесшумно приземлилась рядом. Из «птицы» плавно и неторопливо вышли несколько странных существ всего с одной парой рук и без защитной шерсти: они не произнесли ни звука, но позвали Рхъянн следовать за ними.
 
- Пойдём, мы отведём тебя к тому, кого ты ищешь, - услышала Рхъянн их мысли.
- Вы Спустившиеся с небес? – спросила маленькая инопланетянка, и существа молча согласились с её определением.
Бескрылая серебристая «птица» двигалась неощутимо, и странные материалы её «тела» были совершенно незнакомы Рхъянн. «Птица» высадила её на открытой площадке-террасе, выраставшей из чёрной пирамиды, а затем улетела. Рхъянн пошла вперёд, к серым фигурам у каких-то странного вида приборов вдалеке, их было несколько, но интересовала малышку только одна. То самое чувство, что вело её вперёд всё это время, манило её сейчас к одному из серых силуэтов: от него волнами исходило такое необычное ощущение, что Рхъянн сразу поняла, что это и есть бог смерти, которого слышали её родители. Хозяева чёрной пирамиды заметили её присутствие, обернувшись, и Рхъянн усиленно заморгала: сначала она подумала, что холодный горный воздух и сгущающиеся сумерки заставили её глаза ошибиться, но потом поняла, что это не ошибка. Она видела, как бог смерти пошёл ей навстречу, оставив позади Спустившихся с небес, и подумала сначала, что их несколько, а глаза её врут, видя лишь одну фигуру – ведь все её ощущения кричат о том, что богов смерти трое, четверо, пятеро? Она растерялась, количество будто всё время менялось, но Рхъянн неизменно видела лишь одну фигуру, движущуюся навстречу. Но потом она поняла: он просто многомерен, он же бог, а значит, не может быть таким же, как жители земли.
Когда он подошёл совсем близко, непонятные ощущения перестали морочить голову Рхъянн: все невидимые отблески будто сложились в единый мерцающий свет, окружающий бога странным сплетением неведомого прежде ей узора. Рхъянн некоторое время заворожённо изучала этот сложный геометрический узор, ореолом окружавший фигуру бога смерти, - он манил и уводил куда-то вовне, в неизвестность, рассекая пространство в свёрнутое нигде, – а потом бог смерти взглянул на неё, на неё одну, ведь никого больше не осталось, и Рхъянн почувствовала, что тонет, так же, как когда смотрит на сияющее звёздное небо над головой.
- Ты наконец посмотрел на меня, бог смерти. Я искала тебя, чтобы ты заметил меня.
- Здравствуй, дитя, которое видит мои тени, - раздался тихий голос отовсюду и ниоткуда. – Ты так долго и настойчиво звала меня. Я заинтересовался тобой.
Рхъянн показалось, что она захлёбывается в этом пристальном внимании, теряя силы и забывая дышать, она бессильно осела наземь, но исходящая от бога смерти сила подхватила её, не давая упасть, и подняла в воздух, подтаскивая ещё ближе. Он был очень большим, гораздо больше своего облика, который видела Рхъянн, и больше её самой, его мысли и внимание заполнили пустоту целого умершего мира, оттеняя его печалью тёмно-синих небес. «Ничего удивительного, - подумала Рхъянн, - он же бог».
 
- Ты умираешь от истощения. Я могу вернуть тебя к жизни, хоть ты и называешь меня богом смерти.
- Но даже ты уже не можешь вернуть тех, кого «сплёл» со смертью, - полуутвердительно-полувопросительно подумала Рхъянн.
Бог молча согласился, и Рхъянн почувствовала, как он проникает в неё глубже, сплетая её не со смертью, но – с самим собой. Ей стало чуть легче, слабость отступила, хоть она почти и не ощущала своего тела. Она прислушалась к изменившемуся миру одновременно вовне и внутри и вдруг абсолютно ясно поняла одну вещь.