Играя в людей. Том 1 (СИ)

— Дай ещё.
Студент протянул ей пачку и зажигалку. Щелчок-вдох-дым.
— Тебе восемнадцать-то есть?
— Это единственное, что тебя сейчас волнует?
Голос у нее был гораздо более спокойный, чем у самого Коли.
— Есть. Исполнилось недавно, — ответило она всё-таки, зло усмехнувшись. — Как будто возраст мог помешать этим троим меня выебать прямо у гребаной мусорки.
Николай не знал, что ответить, а потому молчал. Единственное, что приходило в голову, — банальная и лживая фраза «Все будет хорошо».
— Нас грохнут? — спросил он наконец честно.
— Хрен его знает. Они обознались, так что, может, когда найдут урода по кличке «Кость», о нас забудут. Всё-таки мы — просто обычные лохи, что с нас взять? Мы не пойдем в полицию — и они о нас не вспомнят. Так что ты лучше в травмпункт не ходи. Дома отлежись, сам. Кости же целы?
Кости, да и все остальное, чувствовалось так, словно тело пропустили через мясорубку, но Коля кивнул, мол, целы.
Вдох-выдох. Дым. Боль. Первое заглушает второе — и одновременно разъедает разбитые в кровь губы.
Ничего. Если боль есть — значит, он всё-таки не кукла, а его жизнь — не тупая комбинация ходов какого-нибудь двенадцатилетнего засранца.
— А они обознались? — спросил Коля, отрешённо рассматривая испачканные грязью и кровью руки.
— Рязань, вот только о тебе подумаешь хорошо, как ты становишься привычным «дерьмом столичным». Д'Артаньян, блядь. Нет, не обознались. Я кафешки крышую, а Миха держит бордель и торгует травкой. Тебе чё щас привезти: шлюху или кокс?
Коля не сразу сообразил, что сказанное — злая шутка. Отозвался лениво:
— Ну прости. Костин не похож на адекватного. А ты — на невинную девственницу.
Женя рассмеялась.
— А ты знаешь много девственниц?
— Нет.
Конечно, нет. Даже Лена девочкой не была. Хотя он никогда не спрашивал ее о бывших. А серьезно, с кем она встречалась до него? С каким-нибудь ушлым одноклассником? Почему расстались? Уехал учиться куда-нибудь в центр? Или у нее все так легко — легко встретились, спокойно разошлись? Да нет, она же плакала, считая, что он променял ее на игру. А дело было в разрядившемся телефоне.
Или нет? И он реально безответственный балбес, как когда-то назвала его в сердцах мама?
— Спасибо.
Слово прозвучало очень просто. Без пафоса, без насмешки. Именно тон и удивил Колю больше всего. Ты помог — тебе спасибо. Простая истина, но… От наглой девицы он не ожидал услышать подобного. Тем более в свой адрес.
— Я хотел уйти.
— Но остался же.
Остался. Иррационально надеясь, что он просто сошел с ума и очередную миссию воспринимает как реальную жизнь.
— Считай, что у меня отказали мозги в тот момент.
— То есть бывают мгновения, когда они всё-таки работают? — не удержалась от колкости Женя. Коля опять промолчал. Пикироваться словами не было ни желания, ни сил. Женя затянулась, смотря вдаль.
— Я не люблю чистеньких. Выглаженных, правильных маменькиных сынков. Ненавижу. Они всегда смотрят на тебя, как на дерьмо. Но дело даже не в этом. Дело в том, что по сути они сами дерьмо, только упакованное в новую рубашку. А я — в дешёвые тряпки с чужого плеча, что матери отдали из жалости родня или соседи. Или из чувства собственного превосходства. Мол, нате вам, убогим, от нашей царской милости. Ненавижу.
Я же ведь не выбирала мать. И отца. И дерьмо это тоже не выбирала. Я может хочу родаков во Франции иметь и всякие Пизанские башни рисовать. А имею сумасшедшую бабку в забытой богом деревне и учусь в техе на повара. Одежда, семья — не суть. Это рандом. Бросок кубика. Одному повезло, другому нет. Разве это даёт право считать остальных грязью под своими ногами? Смеяться над застиранными до дыр платьями и дешёвой косметикой? Да и кто смеётся? Те, кого до семи лет мамочка с ложки кормила, а до двенадцати подтирала зад?
Я ненавижу праздники. Когда все такие веселые постят свои улыбающиеся хари с цветами, жратвой, подарками. А потом невинно спрашивают: а как ты провела Новый год? Действительно, как, блядь, я его провела? Празднично! Мать была празднично бухая, ее новый собутыльник празднично пытался скрестить в мою дверь, брат празднично орал на него, потом на мать, потом на соседа, который возмутился, что Мишка тащит куда-то вяло сопротивляющуюся пьяную тушу. А мне десять, я стою посреди комнаты и реву, как дура. Тоже празднично.
 
В двенадцать я празднично втюхалась. Блядь, не знаю, с чего — жрать дома всегда было нечего, но буфера у меня отрасли быстро. И нашелся крендель — позарился. И ведь, сука, раскошелился даже. Раз пять цветы дарил, представляешь? По одной веточке, но для меня ж это было — неземная любовь. Ему тридцатник наверно стукнул. Не знаю, может, педофил, может, я и вправду выглядела старше. Когда в куртке — тощая вроде, а вот снимешь — сиськи с задницей деть некуда. Ребята дворовые так и норовили ущипнуть. Матушкина слава, конечно, подсобила. Любка — задранная юбка же. Значит, и дочка — такая же. Тебе же тоже говорили эту хуеву истину: яблонька от яблоньки. Или про осинку-апельсинку. Говорили. Папаша небось. А мать… Хорошая у тебя мама. Пирожками Мишку угощала. Мне два платья перешила. Мамка твоя — мечта, Коля. Только дура, что батю простила. Подлецов прощать нельзя. Подлость — не болезнь, от нее нет антибиотиков и спреев. А твой отец — пиявка. Поимел — метнулся на сторону в поисках лучше доли. Не получилось — вернулся. И ты такой же. Не совсем, но есть такое.
Мишка злился. За пирожки эти. Ты ж, идиот, их каждый день в мусорку выкидывал или собакам скармливал. Выкидывал — еду. Сделанную для тебя самой мамой. Вкусную еду, свежую, домашнюю. Да ещё кидал как зря с размаху — прямо в середину. И захочешь аккуратно подобрать — не подберешь. Хоть в мусорку лезь. А лезть… Это уже прям последняя стадия. Совсем последняя.
Так вот, старый хрен. Нарисовался он как-то… приходил кого-то забирать что-ли от матери… Или дверью ошибся… Да черт его знает. Но стал клеится. Веришь? Стихи читал. Цветочки эти… Мне — цветы, понимаешь? И мороженое! И — внимание. Я, блядь, за ним бы на край света пошла за один добрый взгляд. Тебе не понять. Тебе пьяная мать голову в духовку не засовывала с криком: «Ща сделаем!» в ответ на просьбу: «Хочу есть».
Он тоже был правильный. Чистенький, выглаженный. Женатый. Я даже когда узнала — насрать было. Дочерью, любовницей, подстилкой — кем угодно. Он смотрел НЕ МИМО. Я как будто была до этого невидимкой, а теперь стало существом с плотью и кровью.
Мне как раз исполнилось тринадцать, когда он отымел меня на маминой кухне. Не могу сказать, что я была против. Я же сказала — на край света. А он — взрослый мужчина. Ему нужны «взрослые» отношения. Но в уши лил знатно. Хвалил. Книжки умные советовал. И говорил, что у меня все получится.
Приходил, ебал, хвалил — и уходил к жене. А потом ему надоело. Может пресытился. Может другую дуру нашел. Может устал от малолетки. Написал: «Я больше не приду,» — и сменил номер. А я… Ревела конечно, дура. Ну, оно так бывает. Со всеми.
Я не люблю правильных. Они гораздо более мерзкие, чем те, что ползают на дне. Потому что на дне грязь видна, а за дежурными улыбками — нет.
В четырнадцать я пыталась устроиться на работу. Но у нас… Как в деревне — все всё знают. А дочь пьяницы и шлюхи — тоже всегда шлюха.
Добрый дяденька отымел меня прямо на полу склада. У него была красивая новая одежда и приятный парфюм. Все остальное приятным не было. Больше всего я боялась, что узнает Мишка, убьет урода — и сядет в тюрьму. Потом как-то проговорилась, уже когда в тех сюда поступила. Он и так чуть стену не сломал после этого… Ремонтировать съёмную хату пришлось.
 
На работу я после этого устраиваться не ходила.
Иногда ходила в школу. Бесполезное занятие, но лучше, чем дома.
Иногда.
Как-то так случилось в школе вечер был. Праздник, бля. Я не знаю, зачем, пошла. А, зима была. На улице холодно, дома противно. Ребята, конечно, выпивку протащили, ну и… Я выпила-то полстакана, не так много.