День отца (СИ)

Хотя «колючки» по берегу было намотано щедро. Если бы не Командор, что уверенно попёр через прореху, навозились бы мы с голыми руками против острых стальных шипов.
Преодолев первую полосу препятствий, дальше мы шли осторожно, перебежками, переглядываясь и прячась за деревьями.
Но оба дрогнули, когда из-за кустов вдруг раздался радостный крик:
— Бармалей! Ты вернулся? Бармалей!
Отец девочки сорвался и побежал первым. Я — за ним.
Следующий крик был душераздирающим:
— Папа!
— Вика! Малыш! — кинулся он к ребёнку.
Я посчитал: одна, две… три! Яна, Оля, Вика — все. Живы.
С облегчением выдохнул, разогнулся и тогда только осмотрелся по сторонам.
— Убить тебя мало! — рычал Мент. — Ну он понятно, отец, его хер остановишь, — кивнул он на прижимающего к себе дочь мужика. — А ты-то куда полез?
— Иван, — вытерев мокрые от счастья глаза, протянул руку мужчина. — Обычно я тоже в холодную воду просто так не прыгаю, — улыбнулся он сквозь слёзы. — Обычно я добропорядочный гражданин. Бухгалтер.
Мы с Ментом не сговариваясь заржали. Конечно, это было нервное, но не только.
— Мент, — представился он.
— Электрик, — показал я на себя. — А ещё у нас есть Хирург, Адвокат и Ветеринар. — Присоединяйся к нам, шестым, нам такие отчаянные…
— Идиоты… — вставил Мент.
— … нужны, — закончил я и коротко пояснил чем мы занимаемся в свободное время.
— Чисто!.. Чисто!.. Чисто! — перекрикивались профессионалы с автоматами, в касках и бронежилетах, обходя территорию.
Девчонок уже осматривали врачи.
В небольшой бревенчатый дом, покрытый мхом, наростами чаги и плесени, как и стволы стоящих рядом деревьев, я не пошёл. Это жуткое место с клетками, где когда-то держали зверей или собак, старым сараем и поленницей свежих дров, пусть останется в моей памяти таким, как я увидел его снаружи.
Для меня всё закончилось в тот момент, когда Командор радостно завилял хвостом, и я досчитал до трёх. Большего мне и не надо.
Со стороны, кутаясь в плед, в который меня всё же завернули, я наблюдал за мамой Стефании. Яна, высокая худенькая девочка с тёмными вьющимися волосами. О том, что ей пришлось пережить, зачем их тут держали и как, она расскажет потом. Сейчас она плакала, обнимая Мента. И я знал, что он ей сказал: её малышка жива, с ней всё в порядке.
Сейчас, когда всё происходящее словно уплывало и казалось нереальным, я стоял в мокрых штанах, пялясь на прилипшие к ним колючки, и думал только о том, что всё было не зря.
Всё было не зря.
  
Глава 33
 
— Нет, над девочками не издевались. Их не насиловали, не обижали, не морили голодом, не били, — рассказывал нам Мент неделю спустя.
Мы сидели у Реймана на даче. У Ирины был день рождения.
Такая уж у нас была традиция — в этот майский день собираться вместе в его двухэтажном коттедже, что Аркадий скромно называл «дача», и праздновать.
— В моей практике вообще первый случай: найти похищенных детей столько времени спустя, живыми и невредимыми. Не считая психологической стороны, конечно.
— Зачем же он их похищал? — покачал головой Хирург.
— Для дочки, — постучал Мент всё по той же затёртой карте, что расстелил на дощатом столе на улице. И мы как «Ходоки у Ленина», склонились над выхолощенной дождями и солнцем древесиной, внимательно его слушая. — Точнее сказать, она сама их похищала. Выбирала в электричке девочку, желательно заплаканную, спрашивала, что с ней случилось, потом просила помочь — ну кто откажет попавшей в беду малышке, — выводила за руку на нужной станции, где уже ждала отцовская машина. Доводила до неё. Там и без того расстроенной девочке наливала чай со снотворным из термоса. И девочку увозили.
— И ты так и не ответил: зачем? — напомнил Рейман.
— Он же после операции говорить не мог, — кивнул Мент. — А дочке надо книжки читать, учиться, уроки с ней кому-то делать. Он даже по хозяйству их не заставлял помогать, только с Алёнкой заниматься. И со старшей девочкой ей было не так интересно, к тому же с ней промашка вышла, она оказалась беременной, поэтому потом она девочку помладше выбрала. А потом ещё младше.
 
— А в школу? Никак? — скривился Князев. — Зачем с ней в лесу заниматься?
— Ты, Олег, с точки зрения здорового человека судишь, — ответил Рейман. — А он человек с отклонениями. Он видел решение ситуации так. Хотел жить в лесу, одиноко, но, чтобы ребёнок учился, чтобы подруги у неё были. Я же правильно понял?
— Он сам молчит, Аркаш, — пожал плечами Годунов. — Рассказывать ничего не может, да и не хочет. Пишет кое-что, но неохотно. Отдельные слова. За отца девочка говорила, она его мычание понимает. Но это за него или за себя — трудно сказать. Насколько с ней самой всё в порядке — тоже. Но психологи, надеюсь, разберутся. И ей помогут разобраться что хорошо, что плохо. Ей по сути ведь не оставили выбора, она всего лишь восьмилетний ребёнок. А дети адаптируются в тех условиях, что есть, и не думают, что условия могут быть другими. Вот и она, — практически повторил Мент мои мысли про девочку.
Зацветающая черёмуха над головой наполняла воздух пьянящим ароматом. И я прикрыл глаза, слушая только голоса. Всё, что Мент рассказывал и показывал парням, я уже знал.
Мужчину с дочкой остановили в тот же день, когда нашли девчонок, буквально пару часов спустя. На дороге. Они возвращались на своём грузовичке, везли купленные продукты. И сопротивления не оказали.
— Это ясно, что ребёнку нужна помощь. Но с ней точно всё в порядке? — спросил Адвокат.
— Надеюсь, — редко делающий категорические выводы, не имея доказательств, возразил Мент. — С девочкой всё сложно. Есть подозрение, что её саму похитили. Из детского дома. Так называемая «мать». Женщина работала в больнице, куда привозили «подкидышей». Она её украла и сбежала. Поэтому и жили они замкнуто. И людей сторонились. И в школу Алёнка, скорее всего, не пошла потому, — судя по звуку повернулся он к Князеву, задавшему вопрос про школу, — что нет на неё документов. И не было.
— И рожала мать дома, — открыл я глаза, — потому что нельзя ей было в роддом. Боялась, что ищут её с ребёнком. А не предъяви документы — элементарно не примут же.
— Представляю, какую психическую травму получил шестилетний ребёнок, найдя окровавленную мать и младенца, страшненького, недоношенного, — покачал головой Рейман. — Там одно это уже сбило все ориентиры. А ещё онемевший отец. Жесть.
Мент пожал плечами: кто бы спорил.
— Но спасибо, что они акушерские курсы прошли, иначе для Конфетки и её мамы всё закончилось бы куда печальнее, — вздохнул Лёха. — Зачем только бросил ребёнка на помойке?
— Не довёз он Стефанию до роддома, — ответил Годунов. — И в лесу оставить не смог, побоялся — зима впереди, не место младенцу в лесу. Да и расходы на ребёнка велики, а у них из доходов пенсия да вырученное за продажу квартиры деньги. Отпустить Яну он, конечно, уже не мог. Но обещал, что с её дочерью всё будет в порядке, когда у матери забрал, а саму запер. Но не доехал. Грузовик сломался. Ребёнок начал кричать. Люди стали обращать внимание. Он девочку к большому дому понёс, решил, что людей много — помогут.
— Да, не в мусорный бак бросил, на старый диван в одеялке положил, — горько вздохнул Хирург и дёрнул головой. — Странное чувство.
Я развёл руками.
— То же самое, Лёш. Если бы привязанный Бармалей не перегрыз верёвку, не переплыл реку, не бежал сто километров за грузовиком и не выл, сидя на помойке, защищая ребёнка, грош цена такой «заботе». Побоялся он, испугался! А пёс не испугался. Да и вообще похищать чужих детей ради своего нельзя, как ни крути, — я покачал головой. — Нельзя. Хоть вроде и жалко мужика, досталось ему по жизни, но нельзя.
 
Я выдохнул и встал.
Хирург встал за мной. Да и все подтянулись, пройтись.
— Мне знаешь кого жалко? — сказал я Лёхе, когда мы ушли в дальний конец сада.  — Тёзку твоего.