Современная мадонна

— Думаю, ты отказывалась заниматься с ним любовью до тех пор, пока вы не станете законными супругами. И думаю, что Чад считал это одной из тех вещей, которую нельзя купить за деньги, — закончил Роури с неохотой.
Энджел машинально насыпала в чай три полных ложечки сахару — в три раза больше, чем клала обычно. Она была так ошеломлена, что едва стояла на ногах и медленно мешала чай в полной тишине, пока он не остыл. Потом все так же машинально выпила половину чашки и подняла на Роури помертвевшие от боли зеленые глаза.
— Чад так и сказал тебе? — спросила она с ужасом. Голова у нее кружилась, она не могла поверить, что он мог говорить о столь интимных вещах.
Роури покачал головой.
— Нет, он ничего такого не говорил.
— Но если Чад не говорил тебе, что я была девственница, как ты мог об этом узнать? Это тоже твой опыт наблюдения за людьми, Роури?
Его губы дрогнули. Он, казалось, колебался.
— Со мной редко бывает, что я не могу найти слов, но этот вопрос я не стал бы поднимать. Раз уж ты спросила, я отвечу. Твоя невинность была совершенно очевидна, она образовывала ауру вокруг тебя.
Слова были довольно лестны, не могла не признать Энджел, хотя и с неохотой.
— Это редкость для женщины в твоем возрасте!
— Но мне было всего двадцать лет! — воскликнула Эпджел.
— Все равно, это редко встречается, — тихо сказал Роури. — Особенно среди женщин, с которыми Чад, да и я обычно имеем дело.
Теперь она смутилась!
— Но если дело было в этом, почему ты возражал, Роури? Разве невинность — это не прекрасное качество?
Он покачал головой. Его брат мертв. Зачем сейчас объяснять? А сокровища все равно уже разграблены без истинного понимания их красоты.
— Я просто думал, что вы не подходите друг другу, — повторил он осторожно.
— Я понимаю.
— И я был прав, — добавил он уже спокойнее. — Ведь так?
— Да, ты был прав! — Энджел смотрела на него напряженно. — И тем не менее ты хочешь, чтобы я бросила все и отправилась с тобой в Англию воспитывать твоего племянника. Но почему? Почему бы тебе не найти кого-нибудь в Лондоне, кто просто будет выполнять свою работу, не причиняя тебе боль?
Слабая улыбка мелькнула на его губах.
— Как ты собираешься причинять мне боль?
Но она постаралась не поддаться его обаянию.
— Ты знаешь, что я имею в виду, Роури, — упрямо сказала она. — Не уходи от ответа.
Он отсутствующе погладил ребенка по макушке.
— Хорошо, я скажу. Я зову тебя, потому что ты любишь детей, но главное — я думаю, что ты будешь обращаться с этим ребенком нежнее и бережнее, чем кто-либо еще.
— Поскольку я была женой его отца?
— Именно так.
— А как же моя жизнь здесь?
Роури окинул взглядом большую старомодную кухню. В ней было тепло и уютно, соблазнительно пахла выпечка, и Энджел стояла посреди нее, словно бесплотный дух, смертельно бледная в своих траурных одеждах. Он нахмурился. Глупо, нелепо запереть юность и красоту в этом Богом забытом месте. И хотя это он просит Энджел помочь ему, но, может быть, в то же время он спасает ее от столь безрадостной судьбы?
— Ты сбежала в Ирландию, когда твой брак развалился. И ради чего? Чтобы состариться раньше времени, разнося подносы с чаем для туристов? Бегая с поручениями по гостинице? Чувствовать себя неудачницей, потому что от тебя сбежал муж? Неужели это все, чего ты хочешь от жизни, Энджел?
Его слова звучали так жестоко.
И так правдиво.
От унижения и обиды она набросилась на него в ответ:
— Но теперь я не просто женщина, которую бросил муж, ясно? Чад мертв, а я его вдова, как ты сам справедливо заметил, Роури. Неужели это не даст мне то уважение, которого, как ты считаешь, мне недостает?
Если она ожидала встретить хоть каплю сочувствия, то ошибалась.
— Тот факт, что ты вдова, — чисто формальный, — сказал он холодно. — Это только слово, не больше. Слово, которое ты, без сомнения, используешь, чтобы спрятаться от проблем. И это очень могущественное слово, Энджел, на позволяй себе заблуждаться относительно него. Некоторые женщины используют его как щит, чтобы держать весь мир на дистанции. И я предсказываю, что именно это и случится, если ты останешься здесь.
 
Она чувствовала справедливость его слов, но не могла удержаться от возражений.
— Ну, и что ты мне предлагаешь? Такой маленький ребенок требует постоянного внимания. И кто бы ни занимался его воспитанием, он очень скоро сильно привяжется к малышу, а тот — к своему воспитателю.
— Но в этом нет ничего плохого…
Энджел возмущенно покачала головой.
— А сколько тебе лет?
Роури нахмурился.
— Тридцать четыре. Какое это имеет значение?
Энджел строго поджала губы.
— Ты женат?
— Конечно, нет! — вырвалось у него. — Стал бы я умолять тебя о помощи, если бы у меня была жена!
— А что будет, когда ты наконец встретишь женщину своей мечты и решишь остепениться? Она не захочет делить ни тебя, ни ребенка с кем бы то ни было. Захочет, чтобы это был ее ребенок, а меня просто выбросит!
Как только эти слова слетели с ее губ, Энджел пожалела о них. Она говорила так, словно заведомо чувствовала себя жертвой, а эту роль она не собиралась играть ни под каким видом.
— Нет! — покачал головой Роури. — Послушай теперь меня, Энджел. Никто не может заглянуть в будущее, и я не буду пытаться. Я только могу постараться уверить тебя, что не собираюсь снимать с себя ответственность за ребенка. Если для этого потребуется сократить время моей работы, значит, я сделаю это. А что касается женщины моей мечты…
— То? — спросила Энджел, не вполне уверенная, стоит ли продолжать эту тему, если принять во внимание холодный, жесткий изгиб его губ.
— Я и так слишком долго верил в сказки о возможности быть бесконечно счастливым с одной женщиной, — процедил он сквозь зубы.
Энджел, затаив дыхание, ждала его ответа, пока воздух с легким свистом не вырвался из ее груди.
Если Роури и заметил это, то не подал виду. Он расстегнул последнюю кнопку и осторожно вытащил малыша из конверта.
— Мне нужно искупать и переодеть его, — сказал он будничным тоном. — И пока я делаю это, пожалуйста, обдумай мое предложение и решай. Я хочу отплыть в Англию завтра. И тем временем… — Ребенок открыл глаза, и Роури, не договорив фразу, замолчал, вглядываясь в крошечное личико.
На его сильном, мужественном лице, пока он смотрел на племянника, отражались и горе, и боль, и сожаление, но больше всего любовь. И именно она решила все за Энджел. С невольным восхищением Энджел поверила в его любовь к осиротевшему младенцу, в его готовность принять на себя такую страшную ответственность. Немногие мужчины в его возрасте оказались бы способны на это.
— Тем временем… — медленно повторил Роури, все еще не в силах оторваться от темно-голубых глаз ребенка, так похожих на его глаза.
— Тем временем… — эхом медленно повторила Энджел, поднимая его дорожную сумку с пола. И что-то в ее голосе заставило его замереть и взглянуть на нее.
— Спасибо… — прошептал Роури.
Энджел ответила на его пристальный взгляд и сразу заметила, как внезапно расслабились его напряженные плечи. Он понял, что она собиралась сделать! Неужели ее намерения так прозрачны? Или это он необычайно восприимчив?
Ее голос звучал очень мягко и немного печально:
— А, мы ведь еще не решили, как его назвать…
  
Глава пятая
 
За окнами машины мелькала разноцветная зелень. В старинной песне пелось, что в ирландских холмах есть сорок оттенков зеленого, но Энджел могла насчитать все сто.
То там, то здесь попадались коттеджи из серого камня, и казалось, что они сливаются с небом. Был холодный и сумрачный день. Они не встретили на улице ни одного человека, посмевшего бороться с порывами ветра. Энджел дрожала, хотя в машине работал обогреватель.
Она неотрывно смотрела перед собой, думая о том, что ожидало ее впереди. Роури был очень молчалив с тех пор, как они выехали из отеля миссис Фипатрик, и Энджел догадывалась, что горе снова одолело его теперь, когда он сделал то, зачем приезжал в Ирландию.