Аннелиз

Анна молчит, но, возможно, юноша и не ожидает ответа.
— Ну ты знаешь, что произошло потом, — говорит Рааф. — Ты там была.
— Ты выбил доску из двери склада.
— Мы привезли инструмент на санках. Я сначала использовал фомку, а потом просто выбил доску. Вот тогда я и услышал, как кто-то изнутри зовет на помощь полицию.
От волнения Анна сглатывает ком в горле.
— Это был господин ван Пеле. Торговец пряностями. Нас арестовали, а его отправили в газовую камеру.
  
Возникшая рядом в своих лагерных обносках Марго шепчет ей на ухо:
А сейчас ты должна задать ему главный вопрос.
Анна чувствует горечь во рту. Ей бы сейчас вырвать. Ее тошнит. Но она смотрит ему в глаза и спрашивает:
— Так это был ты?
В глазах Раафа боль.
— Это ты пошел в гестапо?
Он моргает, но боль не уходит.
— Деньги есть деньги. Ты сам это сказал. Кому какое дело, как ты их добываешь? Евреи стоили тогда по сорок гульденов за голову.
Анна чувствует огонь в груди. Он сжигает в легких воздух, она задыхается.
— Я не сделал бы зла людям. По своей воле. Ты должна мне поверить.
Она заливается слезами, закрывает глаза руками и отказывается воспринимать окружающее. А когда чувствует на своих плечах ладони Раафа, вырывается. Потом слышит резкий звук, чувствует удар по своей ладони, но боль ощущает уже позже, когда ловит немой укор во взгляде Раафа. И понимает, что ударила его. Со всей силы ударила по лицу. Когда она бьет его снова, уже осознанно, ярость сжимает ее пальцы в кулак. Юноша не пробует защищаться, уклониться — только стоит, раскачиваясь, как боксерская груша, а она наносит удар за ударом, пока силы не оставляют ее. Споткнувшись о кирпичный порожек, она падает на одно колено, и ее сотрясает приступ рвоты. Рвотная масса, пачкая рукава, покидает ее тело вместе с желанием, яростью, ядовитой тоской, и приступ затихает, только опустошив ее полностью. Она едва находит в себе силы утереть рот дрожащей ладонью. Рааф наклоняется к ней, но она отбрасывает его руку.
— Не прикасайся ко мне! — Она встает и отталкивает его. Выбравшись на улицу, она садится на велосипед и судорожно жмет на педали. Кровь стучит в ушах.
— Постой! — кричит ей Рааф. Он окликает ее по имени, но она не слышит. Не слышит его, не слышит ничего на свете. Город проносится мимо в пелене слез, ветер жалит глаза. Ворота склада на Принсенграхт открыты. Рабочие загружают грузовик бочками, и она пробегает мимо, бросив велосипед, и пересчитывает костоломные ступеньки — вверх, вверх, вверх, — слыша лишь звук собственных шагов. Книжный шкаф болезненно скрипит, когда она открывает его и устремляется в объятия прошлого. Будь здесь ее мать, она бы упала к ней на грудь, но мама теперь на дне ямы с золой и пеплом, и нет ничего и никого, кто мог бы обнять ее здесь, среди пыльных останков прошлого. Пошатываясь, она входит в комнату, где когда-то стоял ее стол, но и здесь нет ничего, кроме высохшего мусора и журнальных картинок на стенах. Она падает на колени и сворачивается в клубок.
Колокола на Вестерторен звонят, призывая ее сестру. Марго уже тут, глаза ввалились, на груди желтая звезда.
— Ну, теперь ты счастлива? — требует ответа Анна.
Счастлива?
— Разве ты не этого хотела? Ты хотела получить меня в свое полное распоряжение. Ни с кем не делить. Оставаться с тобой навечно. Разве не это твой план?
Анна, у меня нет никакого плана. Ты сама это знаешь.
Анна откашливается. Вытирает глаза ладонями. Она будто упала на дно глубокого колодца.
— Значит, — вздыхает она, — значит, я опять одна. — Она откидывает волосы со лба. — Здесь я всегда буду одна. Вот почему мне так хочется уехать в Америку. Если я останусь здесь из-за Пима, то, боюсь, никогда не покину эту комнату. Буду ее вечной узницей. — Она глядит прямо перед собой в пустоту. И ловит взгляд Марго и спрашивает: — Как ты думаешь, Петер вспоминал обо мне?
Петер?
— После того как нас разделили на перроне.
Думаю, вспоминал.
— Ты в самом деле так думаешь? — Анна в сомнении. — А я о нем почти не вспоминала, — признается она. — Пока не вернулась в Амстердам. Только тогда. — Ее взгляд становится глубже. — Иногда мне кажется, что мне было бы легче, если бы я умерла с тобой. Если бы никто из нас не выбрался из Берген-Бельзена. Ужасно так думать, да?
Ответа она не получает. Место, где сидела сестра, опустело. Она одна.
  
22. Еще один день рождения
 
 
Милая Кит! Вот и опять прошел мой день рождения, так что мне, стало быть, пятнадцать.
 
Дневник Анны Франк,
 
13 июня 1944 г.
 
1946
Съемная квартира
Херенграхт
Амстердам — Центр
За завтраком звонит телефон, на звонок отвечает Дасса, но через минуту вешает трубку.
— Вернулся Вернер Нусбаум, — объявляет она сидящим за столом Анне и Пиму и наливает ему вторую чашку кофе. — Анна, он будет ждать тебя в магазине после обеда.
Анна глядит на нее поверх тарелки с кашей. У нее отлегло от сердца, но она немного обижена.
— И это все? Вернулся и ждет меня? Никаких других объяснений?
Пим делает глоток кофе.
— Анна, я не сомневаюсь, ты допросишь его при встрече, — холодно говорит он. — А сейчас, пожалуйста, ешь!
Букинистический магазин Нусбаума
Розенграхт
Господин Нусбаум бледен. Он похудел. Улыбка слабая. Анна закатывает велосипед в лавку и ставит у стены.
— А вот и она, — объявляет он с деланым радушием. — Надежда литературы.
Приветствие Нусбаума ее задевает. Звучит нелепо.
— Я тревожилась, не случилось ли чего с вами, господин Нусбаум, — говорит она ему с неприкрытым упреком. — Приехала в лавку, а она заперта.
Улыбка на губах господина Нусбаума гаснет.
— Извините меня, Анна! Нежданно-негаданно пришлось съездить в Гаагу. Правительство, похоже, решило, что во время заключения в Аушвице я получил притличный доход, но не заплатил с него налога.
Анна чувствет, как ее лицо заливает жар.
— Какая низость!
Нусбаум пожимает плечами и ставит чайник на плитку. Что тут говорить?
— Пима это тоже касается?
— Это вопрос к нему.
Анна хмурится.
— Мы с ним сейчас мало разговариваем.
— Понимаю, — Нусбаум выдувает из чашки пылинку. — Вы будете кофе? Хотя он, к сожалению, эрзац.
— Нет, спасибо, — отвечает Анна приглушенным голосом, вспоминая холодноватое поведение Пима за завтраком. — Кофе плохо действует на мое пищеварение.
Господин Нусбаум кивает и сыплет кофе в кофеварку.
— Насколько помню, у вас скоро день рождения? Вам будет семнадцать?
Анна берет веник, чтобы вымести мусор из коридора.
— Да, — кратко отвечает она.
— Будете отмечать?
— Это не моя идея. Но кажется, да.
Господин Нусбаум, по-видимому, озадачен.
— Вы не очень-то ждете этого дня?
— Ну да. Мне будет семнадцать. И что с того? В чем тут достижение? Сколько девочек не дожило до семнадцати. За какие заслуги устраивать мне праздник?
— Не говорите так, — говорит он назидательно. — У вас нет права так говорить.
Она перестает подметать и смотрит на отрешенное лицо Нусбаума.
— Да, эти девочки не дожили, — продолжает он. — И вы просто обязаны праздновать за них. Не будьте такой эгоистичной.
Она шевелит губами, но не находит слов.
  
Чайник, взяв низкую ноту, свистит. Господин Нусбаум набрасывает на его ручку тряпку, снимает с огня и наливает кипяток в кофеварку.
— Извините. Я выступил с непрошеными поучениями.
Но Анна в порыве смирения кивает и снова берется за веник.
— Нет, вы правы. Я бываю такой эгоистичной. Пим не перестает мне об этом напоминать.