Хозяйка расцветающего поместья (СИ)
Впрочем, какое мне дело до его мотивов? Лисица, пролезшая в курятник, ни в чем не виновата — она просто хочет есть, но ни курам, ни хозяевам от этого не легче.
— Сенокос в разгаре, скоро начнется жатва, — продолжал доктор. — А сиятельный князь предлагает запереть работников по домам.
— Да, работник, который только успевает поворачиваться к выгребной яме то задницей, то головой, много накосит и сожнет, — усмехнулась генеральша.
Мужчины подавили смешки, дамы зарделись, закрывая лица платочками.
— Особенно усердно он станет работать после того, как переедет на кладбище вместе со всей семьей, — добавил Денис Владимирович, муж Оленьки.
Вот уж от кого я не ожидала поддержки. Я оглядела собравшихся: кто-то кивнул, кто-то нахмурился, кто-то ухмыльнулся, явно не веря в серьезность проблемы.
— Как будто в первый раз крестьян одолевает понос, — фыркнул молодой хлыщ.
На щеке у него темнели следы заживших кошачьих царапин. Имени хлыща я не помнила — он не явился ко мне с официальным визитом, а, «заблудившись», попытался поцеловать «прелестную селянку». Тыльная сторона тяпки, прилетевшая ему по лбу, слегка остудила его пыл, а там и Мотя подоспел.
— Прошу вас выбирать выражения, здесь дамы, — упрекнул его Зарецкий. — К сожалению, дело действительно серьезное, и я понимаю беспокойство князя Северского. Я бы согласился с ним, если бы предложенные меры могли хоть как-то изменить ситуацию. Но всем известно, что болезнь происходит от вдыхания воздуха, распространяемого больными или умершими…
— Не вижу противоречия, — пожал плечами Виктор. — Даже если принять за истину вашу теорию — ничем не подтвержденную, кстати — если больные и все, кто с ними контактировал, будут сидеть по домам, то и воздух распространяться не будет.
— Как будто сидение по домам остановит ветер, — проворчала носатая старуха.
Из всех присутствовавших на совете ее одну я ни разу не видела. Судя по фасону и состоянию ее наряда, старая дама была то ли чрезмерно экономна, то ли почти полностью разорена — и в том, и в другом случае по гостям не разъезжают и у себя не принимают.
— Что значит «мою теорию»! — взвился Зарецкий. — Она поддерживается всеми специалистами мира!
— Не всеми. Как минимум ваш коллега Иван Михайлович и его преемник в Больших Комарах склоняются к теории заражения воды выделениями больных, — вмешалась старшая княгиня Северская. Не таким уж маленьким оказалось Сиреневое, раз она присутствовала здесь. — Я не поленилась написать ему и спросить совета.
— Матвей Яковлевич, преемник Ивана Михайловича, прославился своим эксцентричным подходом к больным. И то, что Иван Михайлович рекомендовал его Большим Комарам вместо себя… — Зарецкий покачал головой. — Профессиональная этика сковывает мой язык. Однако данелагские специалисты, в чьих колониях холера свирепствует не первый год, утверждают, что меры предупреждения довольно просты. Не ходить босиком.
Марья Алексеевна снова хмыкнула.
— У простого мужика пять пар туфель, как у барина, а босиком летом он ходит, только чтобы ноги проветрить.
Доктор недовольно зыркнул на нее, продолжил, будто ничего не услышав:
— Согревать живот шерстяным сукном на голое тело…
— В такую жару, как сейчас, особенно полезно, — не унималась генеральша.
— И, если необходимо прикасаться к больному, смазывать руки деревянным или коровьим маслом.
— Не понимаю, — подобрался Денис Владимирович. — Только что вы утверждали, что карантин не остановит миазмы, а теперь уверяете нас, что обычного масла может быть достаточно?
— Мой опыт…
— Не помог вам отличить ножевые ранения от следов кошачьих когтей, — мило улыбнулась я.
Доктор побагровел.
— Анастасия Павловна, только уважение к вашему супругу…
— Вот проявите его и дальше. — Виктор хлопнул ладонями по столу. — Повторюсь: если больные будут помещены в отдельную избу, а все, кто с ними общался и жил, не будут покидать своих домов, никакие миазмы — в которые я не верю — не распространятся. И ветер останавливать тоже не придется.
— К тому же у охлоренной извести, которой предлагается обрабатывать помещения и нечистоты больных, такие испарения, что никакого окуривания от миазмов — даже если они и существуют — не понадобится, — добавила моя свекровь.
— А кто покроет убытки? — возмутился расцарапанный хлыщ.
— Убытки, — кивнул Виктор. — Что ж, давайте посчитаем. От момента заражения холерой до первых проявлений болезни проходит пять дней — так говорят данелагские врачи. Положим, всех выявленных заболевших мы помещаем в отдельную избу. Больные, естественно, не могут работать до выздоровления. В другую избу поселяем тех, кто общался с больными, но еще здоров. Члены семьи и соседи — однозначно, хотя в Ольховке Стрельцов запретил всем жителям покидать дворы, а воду им приносят солдаты. Пусть так продолжается десять дней после выявления последнего кто общался с больными.
— Прощай, сенокос, — поморщился пожилой помещик, сосед Зарецкого. — А то и жатва. Хорошо, я найму людей со стороны, а крестьяне?
— Так на то мы и облечены властью и знатностью, чтобы помочь крестьянам в подобных случаях, — вмешалась я. — Не просто же так за недоимки по подушной подати в тюрьме окажемся мы, а не они.
Собрание зашепталось — кажется, эта мысль до того приходила в голову не всем.
— Ничто не мешает соседям договориться между собой и послать своих людей поработать на соседних полях, пока собственные работники не могут покинуть деревню, — сказал Виктор. — Лично я так и собираюсь поступить с угодьями моей супруги. С соблюдением всех мер предосторожности, разумеется. Конечно, если болезнь появится и на моих землях, нужно будет объявить карантин и в моих деревнях. Тогда мне придется обратиться за помощью к кому-нибудь из вас.
— Но торговля… — задумчиво покачал головой Денис Владимирович.
— Да, остановка торговли — это прямой убыток. Но, допустим, мы решили оставить все как есть. Все мы знаем, как живут крестьяне: в одной избе, в одном помещении вся семья от стариков до младенцев. Заболеет один — заболеют все. В Бережках, что недалеко от Отрадного, десять дворов, в Черноречье — тринадцать. Шесть-восемь душ обоего пола, включая детей, в каждом дворе. Итого больше полутора сотен душ. Как показывает опыт Понизовья — умирает четверо из десятка. Так что лучше — лишиться части прибыли от торговли и, возможно, сорвать сенокос или потерять пять дюжин душ? — Виктор в упор посмотрел на Зарецкого.
— Которые, между прочим, работать будут не только в этом году, — заметила Мария Алексеевна. — Княгинюшка тут про подушную подать помянула. А я добавлю: до следующей ревизской сказки подать будут требовать по душам учтенным, а не живым. Смогут ли ваши мужики заплатить за себя и за мертвых, если сенокос и жатва сорвутся не из-за карантина, а потому что половина работников в могилу легла? По мне, и обсуждать больше нечего. Проголосуем, да и дело с концом.
— Все согласны перейти к голосованию? — спросил Виктор.
— Я продолжаю настаивать…
— Евгений Петрович, — перебил его муж Оленьки. — Если вы так уверены, что от ваших мер будет пользы больше, чем от тех, что предлагает князь Северский, — то почему вы здесь, а не в Ольховке, рядом с Иваном Михайловичем и Матвеем Яковлевичем?
— За лечение мужиков мне уезд не платит, — фыркнул Зарецкий.
— Тогда я предлагаю следующим вопросом поставить на голосование оплату работы докторов, — неожиданно твердо сказал Денис Владимирович. — Это все равно будет выгоднее, чем оставить все как есть.
Присутствующие снова переглянулись — заметно было, что энтузиазма эта идея не вызвала, и я их в чем-то понимала. Хоть все собравшиеся и считались богатыми хозяевами, мало у кого был реальный капитал, как у Виктора, большинство жили доходами со своих земель, и сейчас будущее выглядело для них непредсказуемым.
— В этом нет необходимости. Оплату работы Ивана Михайловича и Матвея Яковлевича я беру на себя, — сказал муж.