Хозяйка расцветающего поместья (СИ)

— Настасья Пална, согрешила! Сделайте милость, не гоните…
— Что ты! — Я подняла ее. — Это же чудесная новость!
— Только никому не говорите, чтобы не сглазить.
— Не скажу, — пообещала я ей.
Почему Петр вовсе не выглядел радостным, я тоже понимала, помня, что первая его жена погибла, так и не разродившись. Но я ничем не могла его утешить. Конечно, если все пойдет как надо, я сама приму у Дуняши роды и сделаю все, что от меня зависит, чтобы они закончились благополучно. Однако обещать, что все будет хорошо, я опасалась. Наверное, тоже чтобы не сглазить.
— Касаточка, а не проведаешь ли ты брата моего? — спросила как-то Марья. — Сноху его нутряная хворь скрутила. Бабка Агафья велела святой водой отпаивать, да, как ты говоришь, на господа надейся, а сам не плошай. Ты вон людей без всякой святой воды лечишь, так бесов выгоняешь.
За живительными поцелуями ко мне, к счастью, больше не приходили, но подлечивать работников мне время от времени доводилось: тот ногу подвернет, у того чирей вскочит, а то мальчишки объедятся зеленых яблок.
— Проведаю, — не стала спорить я. — А кроме нее в семье много больных?
— Да в семье-то она первая, а в деревне уж с неделю эта хворь гуляет. Дурная хворь, тяжкая. Сначала нутро полощет, а потом корчить начинает. Бают, черная птица со змеиной головой над деревней летала. Где воду крылом заденет, там мор и случается.
— Неделю? — переспросила я, отчаянно гоня прочь дурные предчувствия.
Конец лета, жара, самое время для кишечных инфекций. Лечить их среди крестьян некому, да и нечем, а обезвоживание и потеря электролитов может вызвать «корчи» — судороги.
Успокоить себя не получилось. Если причина действительно в инфицированной воде, вскоре сляжет вся деревня. И хорошо, если от банальной кишечной палочки, но ведь есть и сальмонеллез, и дизентерия, не говоря о более опасных вещах, почти забытых в нашем мире.
Топот копыт с улицы прервал мои мысли.
— Барыня, вас там господин исправник кличет, — сказала горничная.
Я похолодела. В обязанности Стрельцова входило и установление карантина, а если так, дело серьезное.
— Да не один он, а с солдатами. Кажись, беда какая-то приключилась. — Девушка осенила себя священным знамением.
Я подошла к окну. Так и есть — на дороге остановился десяток солдат, а сам Стрельцов, непривычно мрачный, спешивался у аллеи.
— Зови его в дом и скажи там, чтобы подали чай. И чтобы солдатам вынесли кваса и утренних пирогов.
Взмокший лоб Стрельцова покрывали разводы пыли, под мышками сюртука расплывались темные пятна. Исправник склонился к моей руке, изобразил улыбку, как и полагается человеку светскому, — но я в эту улыбку не поверила.
— Анастасия Павловна, вы, как всегда, обворожительны. Прошу прощения за дурные вести, но я бы настоятельно советовал вам покинуть уезд.
— Что случилось? — спросила я, уже подозревая, каким будет ответ.
— Иван Михайлович сообщил мне, что в Ольховке холера. Это болезнь новая в Рутении и…
— У меня все здоровы! — От шока я даже не сразу сообразила, что ближайшая деревня, откуда родом Марья и Дуня, тоже зовется Ольховкой.
— У вас — да. Но не в деревне. Именно поэтому я и прошу вас уехать, пока не поздно.
Я жестом велела ему сесть, разлила чай. Руки дрожали.
— Спасибо за дурную весть…
Исправник приподнял бровь, и я объяснила:
— Даже самые дурные вести лучше неведения. Теперь я знаю, чего опасаться и что делать.
— Уезжайте, — повторил он. — Это лучшее, что вы можете сделать, пока не поздно. Мы выставим карантин, но, скорее всего, миазмы удержать не удастся. Если уж болезнь обошла полмира из Данелагских колоний…
— Миазмы, как же! — фыркнула я. — Проблема в воде.
— Иван Михайлович написал мне, что холера передается от прикосновения к больным или умершим, а также от вдыхания воздуха с миазмами, отделяющимися от тел больных или умерших. Именно поэтому он не приехал в город сам, а послал мне письмо, попросив его сжечь.
— А сам он остался в деревне?
Стрельцов кивнул.
— А его коллега, Евгений Петрович?
  
Если Стрельцов ответит, что тот помогает Ивану Михайловичу, я прощу доктору и «домового», и украденные драгоценности. Но исправник только пожал плечами.
— Доктор Зарецкий не отчитывается передо мной о своем местопребывании.
Я хмыкнула. Чего я ожидала, в самом деле?
— Что ж, вернемся к холере. При всем уважении к Ивану Михайловичу, я не могу согласиться с теорией миазмов. Инфекция передается через воду и продукты, загрязненные выделениями больного. Поэтому вы с солдатами можете остановить ее — при большой удаче, конечно, но можете. И я помогу, чем смогу.
Стрельцов вытаращился на меня, будто я заговорила на чистейшей латыни. Плевать. Жизни людей важнее. При деревенских представлениях о гигиене, когда вся семья ест из одного чугунка, эпидемия распространится молниеносно. Значит, нужно сделать все, чтобы этого не случилось.
— Анастасия Павловна, я восхищен вашим живым умом и энциклопедическими знаниями, — осторожно заговорил исправник. — Но болезнь появилась в Рутении только этой весной. На юге, в Понизовье. Вероятно, с кораблями, по крайней мере так предполагает Иван Михайлович. Откуда вам знать…
Я мысленно застонала. Вряд ли Стрельцов отреагирует на правду лучше Виктора.
— Скажем так: озарение свыше.
Исправник задумчиво покачал головой — видно было, что только хорошее воспитание не позволяет ему сказать все, что он об этом думает. Я торопливо добавила:
— Вы вправе считать мои слова глупостью, потому что ничем, кроме озарения, вызванного магией благословения, я их объяснить не могу. Вправе проигнорировать. Но я прошу вас меня выслушать и подумать — так ли трудны меры, которые я хочу вам предложить.
— Я слышал, что некоторые дамы, обладающие благословением, действительно умели исцелять наложением рук. Но ни я, ни мои солдаты не дамы. Как и Иван Михайлович, к сожалению.
Исправник улыбнулся, хотя было заметно, что на душе у него скребут кошки. Я его понимала. Послушаешь бредни дамочки — станешь посмешищем. Проигнорируешь — а вдруг в тех бреднях действительно чудесное откровение, позволяющее спасти людей?
— Что вы предлагаете?
— Холера обычно передается с загрязненной водой… — начала я, изо всех сил стараясь излагать кратко, но понятно, избегая привычных мне терминов.
Стрельцов выслушал меня, не перебивая.
— Ваши слова звучат разумно, — медленно произнес он, когда я закончила. — К тому же, чем маяться от безделья, карауля мужиков, и уповать на господа, лучше попробовать сделать хоть что-то. Те меры, которые вы предлагаете… Если они бесполезны, то по крайней мере и безвредны. Если же они помогут, даже одна спасенная жизнь — уже благо. Вы запишете все это, чтобы я мог перечитать и ничего не упустить; и поделиться с Иваном Михайловичем?
А заодно спросить доктора, что он обо всем этом думает. Пусть. Сомнения исправника были понятны, а Иван Михайлович не из тех, кто отворачивается от нового.
— Конечно. И я дам вам мешок охлоренной извести.
Как удачно, что в городе — как давно это было! — я пожадничала и привезла хлорки столько, что, когда остыла, схватилась за голову — этого на десяток лет хватит, если к тому времени она не разложится до обычной извести. И как жаль, что в этом мире пока не придумали копировальную бумагу. Ведь Стрельцов — не единственный, кому нужно написать подробную инструкцию.
— Вы позволите мне тоже написать несколько писем, раз уж выдалась свободная минута? — спросил он.
Конечно, — я подала ему коробочку с перьями. Смотреть, что и кому он пишет, не стала — не до того.
Наконец я распрощалась с исправником. Окликнула Марью.
— Давно ты у брата была?
— Он ко мне с утра приходил.
— Он к тебе, — уточнила я. — Не ты к нему. У него в доме не ела.
— Нет, — растерялась нянька.
— Гостинчиков он не принес?
— Как без гостинчиков-то? — улыбнулась нянька. — Платок подарил, из города привез.