Хозяйка расцветающего поместья (СИ)

Стрельцов слушал меня внимательно, не перебивая, только вот хмурился все сильнее.
— Анастасия Павловна, я всем сердцем желаю вам помочь, — сказал он наконец. — И я сделаю все, что от меня зависит.
— Но? — подняла бровь я.
— Но найти доказательства будет очень сложно, а без доказательств… — Он развел руками. — Я все же представитель закона, а не самодур.
— Понимаю.
Удивительно, что здесь вообще расследуются хоть какие-то преступления, притом что уездный исправник не только полицейский, но и глава МЧС, урядники — обычные мужики, выбранные «обществом», а приставов, следователей, по-нашему…
— Приставов всего трое, — продолжал Стрельцов, словно прочтя мои мысли. — Гришин хорош, да и сам я не поленюсь съездить и поговорить с ломбардщиком. Однако он действительно может быть убежден, будто второй раз к нему явились именно вы.
— Иллюзия?
— Что? — переспросил он. — О, нет! Иллюзий не существует… если не считать того восхитительного представления, которое вы устроили.
— Это была не иллюзия, — заметила я.
— Да, вы объясняли. Возвращаясь к нашим проблемам: полагаю, все куда проще. Зильберштейн близорук. Это не мешает ему в работе, так как ценности он разглядывает в увеличительное стекло. Но лица… — Стрельцов вздохнул. — Он не узнает человека, пройдя в сажени от него. Всему городу это известно. Если ваши подозрения верны, злоумышленник мог увидеть вас и подослать к нему женщину в похожей одежде и ярком тюрбане — все, кому не лень, судачили о вашем роскошном головном уборе. Конечно, дворянин не спутал бы княгиню с ряженой мещанкой, даже не видя лица, но ломбардщик и сам мещанин.
— А голос? — засомневалась я. — Его-то так просто не подделать.
— Запоминаете ли вы голоса людей с первой же встречи?
— Пожалуй, вы правы. Значит, все бесполезно?
— Повторюсь, я сделаю все возможное. Но не хочу обнадеживать вас зря, Анастасия Павловна.
Я кивнула, окончательно сникнув.
— Возможно, вас утешит, что зло никогда не остается безнаказанным. Божьи мельницы мелют медленно, но верно.
Не могу сказать, что меня это сильно утешило. Может, и хорошо, что доктор так и не появлялся в уезде — еще не хватало его пристукнуть и сесть за убийство в состоянии аффекта. Который вряд ли считался здесь смягчающим обстоятельством.
— Мне больше нравится «господь помогает тому, кто сам себе помогает».
Стрельцов улыбнулся.
— Я это заметил. И восхищен вашей деятельной натурой. Право слово, если бы я мог вас обнадежить…
— Спасибо, что не стали это делать, — улыбнулась я ему в ответ. — Нет ничего хуже неоправданных надежд.
Радовало лишь то, что я скаталась в город не просто так, а задержалась на денек у тетушки Зайкова, оказавшейся милейшей старушкой. Племянник так ее допек, что она засыпала меня письмами с благодарностью за избавление от родственничка и приглашениями погостить. А у меня появилась возможность пробежаться по лавкам, запасаясь банками и горшками для тушенки, прикупить журналов да встретиться с несколькими купцами. Теперь, когда мне придется рассчитывать только на себя, не стоило связывать все свои планы с одним Медведевым.
Через пару дней после моего возвращения из города Марья нашла меня на клубничной грядке.
— Касаточка, там свекровка твоя приехала, просит принять. Сказать, что тебя дома нет?
Я выпрямилась — так резко, что закружилась голова. Пришлось подхватить няньку под локоть.
— Не гони ее. — В глазах наконец прояснилось. — С ней я не ссорилась.
Я передала стоявшей рядом девчонке банку с солевым раствором, в который нужно было собирать слизней из-под приманок — смоченных квасом тряпочек. Совершенно некстати вспомнилось, как в детстве я собирала личинок колорадских жуков в консервную банку с керосином. Хорошо, что здесь эта напасть пока неизвестна, одной заботой меньше.
— Принеси чай в гостиную, — сказала я Марье. — И к чаю что-нибудь… — Я покрутила рукой. — Не знаю. В общем, сообразишь.
Не знаю, что от меня нужно свекрови — или теперь лучше говорить, бывшей свекрови? — но разговор не обещал быть приятным. Желудок подкатил к горлу горечью. Я сглотнула. Нет, хватит. Трусость уже разрушила мой брак.
  
— Настенька? — Нянька встревоженно заглянула мне в лицо. — Ты что-то бледная совсем. Все в порядке?
— Нет, но справлюсь. Княгиня, похоже, затемно из дома выехала, некрасиво будет ее восвояси отправить. И обижать нехорошо будет. Пойдем.
Я сняла фартук, отдала его Марье. Уже обходя дом, вспомнила, что одета в скандализировавший модистку костюм с шароварами, но переодеваться было некогда, да и незачем.
Однако княгиню, похоже, меньше всего волновал мой наряд. Она слетела с подножки коляски, устремилась ко мне, кажется, собираясь обнять, и неловко застыла, растерявшись. И я так же растерянно смотрела на нее.
— Сын рассказал, что вы разъехались, — сказала наконец она. — Я ночь не спала, а наутро сразу же помчалась к тебе.
— Елизавета Дмитриевна… — начала было я. Но договорить мне не дали.
— Настенька, милая. Не знаю, какая кошка между вами пробежала, и не хочу знать. На нем лица нет, тебе, вижу, тоже несладко, однако не мое это дело — судить да рядить, кто прав, кто виноват. Но знаю, что четыре дочери у меня рожденные, и на старости лет господь пятой порадовал.
У меня на глаза навернулись слезы.
— Матушка, я… Я не знаю, что сказать. Пойдемте в дом, попьем чаю, а там, может, и слова найдутся.
Я пропустила ее к дому, повернулась следом — наверное, слишком резко, потому что голова закружилась, а горький ком, что встал поперек горла, рванулся наружу. Я едва успела согнуться, чтобы не забрызгать одежду.
Княгиня мягко подхватила меня за плечи, когда закончились спазмы, сама вытерла мне рот платком.
— Простите, матушка. — Я готова была провалиться сквозь землю от стыда.
Она молча повлекла меня в дом, провела в гостиную, сунула в руки пахнущую мятой чашку. Я осторожно отпила — желудок начал успокаиваться. Княгиня дождалась, когда я поставлю чашку на стол, и поймала мой взгляд.
— Настя, ты в тягости?
Мое молчание, кажется, было куда красноречивей любого ответа.
— Виктор знает?
— Не говорите ему! — вырвалось у меня.
Теперь пришел черед свекрови помолчать, подбирая слова.
— Но, Настя, он отец…
— А вы уверены, что он будет считать так же? — не удержалась я. Опомнилась. — Простите, матушка. Он ваш сын, и некрасиво с моей стороны…
— Мужчины порой бывают невыносимыми дурнями, это правда, — медленно произнесла она. — Но я все же надеюсь, что вырастила не полного идиота.
— Не говорите ему. Пожалуйста.
— Я не понимаю. Ты хочешь избавиться от этого ребенка?
— Да нет же! — Я вскочила, заметалась по комнате — и куда только делась недавняя дурнота. — Но посудите сами: как Виктор сейчас воспримет эту новость? Ребенок должен быть счастьем, а не кандалами, приковывающими к ненавистной женщине.
— Даже так? Ох, Настенька! — Она порывисто обняла меня. — Он — упрямец, каких мало, ты — гордячка, похоже, нашла коса на камень.
Я пожала плечами.
— Так уж получилось, матушка. Господь рассудит, кто прав, кто виноват, а я никого обвинять не хочу. Как вышло, так вышло, но муж мой оставил мне подарок куда ценнее, чем все сокровища мира. — Я коснулась живота. — И я не хочу, чтобы его у меня отобрали. Поэтому… не говорите.
— Но шила в мешке не утаишь.
— Я знаю, знаю! Но сейчас… — Устав метаться, я опустилась на диван. — Сейчас я просто не в состоянии что-то решить. Слава богу, у меня есть хозяйство, оно отвлекает, но… — Я тяжело вздохнула. — Простите. Я не хотела взваливать это на вас.
— Ты ничего на меня не взвалила. — Она, улыбнувшись, присела рядом со мной, обняв за плечи. — Я очень рада. Как бы между вами ни обернулось дальше… надеюсь, у меня будет еще один внук или внучка, а ты по-прежнему будешь называть меня матушкой.
— Конечно.
— Вот и славно. И, раз дела тебя отвлекают от дурных мыслей… — Она лукаво улыбнулась. — Расскажи о делах.